Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Фламенко в плацкарте. Chapter 2

Наконец, поезд подали на третий путь.Порадовала пожилая проводница, которая, проверив мой билет, резюмировала, не стесняясь в выражениях: дальняя, не охренеете ехать-то? (Именно так и спросила: на вы и не охренеете ли!) А что делать, сказала я, на верхней боковой это все же не 16 тысяч за самолет. Она понимающе покачала головой.
Специфика любого длинного поезда (в данном случае – Москва-Владивосток, через всю страну) в том, что он удобен для промежуточных перемещений. Например, из Перми в Екатеринбург. Или из Москвы в Киров. Ночью сел, утром вышел. Ну или сутки пути еще куда ни шло. Потому попутчики в плацкарте все время меняются. Моими первыми стали москвич Женя, отделочник, штукатур-маляр, швец и жнец на все руки мастер, который собрался на праздники к друзьям в Вятку и девочка-американка из Миннесоты, которая решила посмотреть грейт кантри Раша и придумала себе к Кристмасу подарок: прилетела в Питер, потом посмотрела Москву, сейчас села на поезд и едет до Иркутска, где ей обещаны катания на хаски по Байкалу, откуда она стартует в Улан-Батор, потом в Китай и файнел дистинишн – Бейджин, откуда она вылетает обратно в Нью-Йорк.
Ну, сумасшедшая. Или как я сказала ей более вежливо: романтик герл. С учетом того, что она знает всего два слова по-русски – спасибо и бабушка, - это вери биг романтик. Напомню: зимой, в плацкарте, по России, молодая американка, сотрудница какого-то экономического департамента в Вашингтоне.
Узнав, что в нашем купе едет такое диво дивное, потянулись косяком молодые мужики, в пластиковых тапках. Все вооруженные мобильниками, при помощи гугл-транслейта стали общаться. Первый вопрос, конечно: сколько лет и замужем ли. Сверкая белозубым стандартом, Эмили сообщила, что ей 27 и она соло. И живет, и путешествует. Мужики в пластиковых тапках оживились и стали усиленно жать кнопки в поисках эпитетов мужской красоты, которые в теории могли бы нравиться заграничной даме. Наконец, один из них смог выродить вопрос: ду ю лайк биг мен? (Видимо, большой – это главное качество по мнению российских мужчин) На что Эмили, продолжая улыбаться, сказала: ноу, ай лайк вумен. Последнее слово было известно собравшимся без перевода, но, однако, они, ошарашенно засомневались. И уточнили: вумен?? Как вумен? – Йес, вумен. Ай лайк герл, - и Эмили открыла книгу, давая понять, что аудиенция окончена.
Вздох удивленного разочарования воспоследовал, но делать было нечего, и мужики рассосались по своим койкам.
За всем этим я наблюдала со своей верхней боковой. Начало неплохое, не так ли?
Вскоре выяснилось, что в соседнем купе – два маленьких ребенка, двух и пяти лет, мальчик и девочка, которые с мамой едут аж до Хабаровска. Так что расслабиться не придется. Маму мне периодически хотелось удавить, и временами я даже думала, что, может, ювенальная юстиция не всегда плохо. К слову, наблюдая за всем этим цирком, мне казалось, что Эвелин думает также (судя по выражению ее лица, которое, конечно, старалось улыбаться).
А что ты хотела, девочка?
Ты хотела посмотреть Россию. Смотри.

Дальше во мне будут путаться времена глагола, событийные ряды и падежные окончания. Потому что я пишу прямо под стук колес, а правлю – уже под шум домашнего холодильника. Я – плохой редактор, но рассказать умею и, более того, мне хочется. А потому постараюсь поправить-выправить, но и сохранить тот живой пульс этой истории, который только и возможен при фиксировании прямо в процессе…
Кроме маленьких детей и работяги Жени, на верхнюю полку и вниз прибыли два парня с пивом, но они хотя бы пьют и спят, пьют и спят, тихие, мирные, меня зовут исключительно «женщина». Из меняющихся окрестностей – два ролевика с алебардами и шлемами, которые поехали на какой-то турнир, потом татарская или чеченская (не поняла) дама в возрасте, которая сменила Женю на его нижней полке. Дама едет до Ангарска, по-русски говорит с тяжелым акцентом, уже прочитала Эмили лекцию, что нет бога на земле, кроме Аллаха, а еще - бывший наркоман, ныне проповедник слова и дела Иисусова. И девочка-лесбиянка из Минессоты. Мне кажется, отличная фрик-компания. Россия во всей красе.

Впрочем, я забежала вперед. Попробуем вернуться к моменту, когда отправки поезда.
Когда Эмили взялась за книгу и любопытствующие до американского тела комиссары разочарованно покинули купе, я спустилась поставить телефон на зарядку (сейчас в поездах есть розетки!) и сказала: хай, май нейм из Нес. Ай эм фром Исраэль. Иркутск – май моверленд. – Риали?! – вопросила Эвелин. А потом защебетала: найс ту мит ю, и что-то еще. Думаю, облегченное, что она не одна здесь иностранка.
Забавно. Но так закольцевалось мой первый сюжет. Теперь народ вокруг знает, что я репатриировалась шесть лет назад, живу недалеко от Иерусалима, люблю пустыню и вообще… Моя иркутская подруга написала мне на этот пассаж в вотсапе: ну ты, б…, доиграешься! Ты забыла где ты едешь?! Грабанут там вас обеих, иностранки хреновы!!
Может, конечно, случиться и такое. У нас тут вообще всякое может произойти. И не только в поезде. Но что поделать. Да, мы могли бы жить в яблочке. Но мы живем в куче говна, потому что есть такое понятие как родина, сынок.

Весь первый день я лежала на своей верхней боковой, вязала плед и немного упражнялась в английском. Я давно не ездила в поездах. Тем более в таких. Время от времени я посматривала на Эвелин сверху: интересно наблюдать, как она офигевает от того, что свалилось на нее в виде эмоций и ощущений. При этом старается сохранять улыбку. А когда становится совсем невмоготу, она быстренько вставляет в уши наушники. И даже местный не сильно этичный народец понимает: прайваси, не стоит лезть, пусть передохнет.

Наброски-миниатюры внутри основного повествования вполне могли бы идти под пошлым заголовком «Это Россия, детка». Например.
В Екатеринбурге поезд стоит почти час. Решаю выйти на перрон прогуляться. Не я одна. Пассажиры, нарядившись кому что под руку подвернулось, потому что метет поземка и довольно холодно, потянулись к выходу. Вклинилась в этот ручеек и я. Впереди – парень. Он спускается по обледенелым железным ступенькам, оборачивается и протягивает мне руку. Тут же видит, что это – именно я. Руку испуганно отдергивает. И протягивает ее следом идущей девушке со словами: ты где потерялась-то? Я думал ты за мной идешь? – Сапоги напяливала, говорит его спутница.
Напяливала, все верно.

Два парня-ролевика обсуждают каких-то общих знакомых. Обсуждают со смехом, шутками-прибаутками, строго между собой, но при этом совершенно корректно. Хотя и отпускают время от времени недвусмысленные шуточки. Потом они меняются еще на двоих попутчиков, потом еще… И чем дальше от Москвы, тем проще и грубее становится общение между людьми. В районе Новосибирска двое очередных молодых людей точно также обсуждают знакомых уже в такой лексике: да он вообще ох…л, б… П….ц какой умный, а х…и ему думать и т.д. Все это звучит спокойно и естественно и в этой естественности почему-то страшно.

Я строю из себя иностранку и почему-то странным образом вживаюсь в эту спонтанно-придуманную роль, что позволяет мне наблюдать словно со стороны, сверху. Да я там и есть: лежу на своей верхней полке, наблюдаю за людьми, думаю о разном и выводы делаю тоже разные. Упаси боже – никаких обобщений. Исключительно выводы о самой себе и о том, как на мой взгляд у нас тут все устроено. Я, конечно, и так знаю, как оно устроено. Но такой якобы-посторонний взгляд вдруг оживляет какие-то привычные нам точки соприкосновения нескольких действительностей (хотела написать реальностей, но нет – многие вещи все же у нас по-прежнему ирреальны, иррациональны).
Все оттуда же, со своей верхней полки я слушаю, как молодая мать орет на своих детей. Я не вмешиваюсь. Не потому что это не мое дело – хотя и поэтому тоже. Сегодня я – наблюдатель. Мне хочется сказать ей: послушайте, мы, конечно, в России и у нас в определенных кругах как и 20-50-100 лет назад считается, что детей бить – только на пользу, строгость еще никому не повредила и вообще – нас так воспитывали и ничего, выросли приличными людьми. Известные аргументы, чего уж. Но вы должны иметь в виду, что ювенильная юстиция уже пришла в Россию и любой неравнодушный человек вообще-то может легко заступиться за ваших Андрея и Машу…
И вот я лежу и думаю: я могу быть таким неравнодушным человеком, могу заступиться за этих несчастных детей, на которых постоянно орут, обещают выкинуть из поезда, дергают за руки, но бить в открытую все же не бьют, но разве у меня есть гарантия, что их не бьют, когда они остаются с мамой один на один? Допустим. Я не собираюсь увещевать такую маму, потому что я слышу ее телефонные разговоры с бывшим мужем, с мамой, с многочисленными товарками (у таких людей обычно не подруги, а именно товарки) и понимаю, что это в принципе ее стиль общения, что это норма, что она сама даже не понимает, что можно общаться иначе, а значит, она просто не в состоянии будет понять увещеваний. И о чем это говорит в свою очередь? О том, что она сама выросла ровно в такой среде. И ее мать выросла в такой среде. И мать матери… И эта цепочка такого крепкого ДНК, которую оборвать и переформатировать крайне непросто. Я смотрю на маленькую Машу, как она общается с младшим братом, как хитрит, виртуозно выкручивается, уже умеет искать себе выгоду и делать так, чтобы мама многих вещей не заметила. Она давно уже не реагирует на материнские постоянные истерики, потому что они для нее слишком привычный фон. Да и маленький Андрей уже не сильно реагирует. А это значит, что рано или поздно ремень обязательно пойдет в дело. А возможно, уже пошел. Но, как бы то ни было, она ухаживает за ними, кормит, укладывает спать, включает им на телефоне мультики, то есть все-таки как-то действует по своему усмотрению более-менее верно, и встает и поправляет на спящей дочери одеяло, и аккуратно складывает детские вещички, чтоб не валялись… При этом она, конечно, вырастит Машу ровно в такую же истеричную халду, грубую и наглую хамку, которая будет считать, что весь мир ее ненавидит, а она-то с чего будет отвечать на него добром?
В этом, например, кардинальное отличие ее от Эвелин, которая даже в не самые простые моменты все равно старается улыбаться и говорить как мантру свое «ай эм окей». А значит и Эвелин, если когда-нибудь родит сама или будет помогать воспитывать ребенка – не знаю уж как у нее сложится жизнь, - значит она и ему привьет эту белозубость улыбки и открытое расположение к миру. Да, у нас принято считать, что все американцы или возьмем шире – иностранцы, - улыбаются дежурно, строго держат свой прайваси и вообще нету у них такой широкой и загадочной души, которая есть у нас. Но черт побери!! Мне невообразимо больно, что мать делает со своей дочкой, которая так и липнет к Эвелин, ведь та, не понимая ни слова, просто улыбается девочке, просто гладит ее по голове и отвечает длинными непонятными фразами на ее короткие вопросы. И они понимают друг друга как и положено без слов, потому что – просто улыбка, всего лишь улыбка, елки-палки, творит чудеса и добро. Добро творит улыбка, вот и все.
И что же делать? Как спасти эту маленькую Машу, прервать порочный круг, в который она попала как в сети, как в яму, как в бездну по праву рождения, потому что мать ее нагуляла по молодости и по дурости. А потому Маше ничего иного не уготовано, как стать такой же мамой, как и ее собственная.
И мне приходит в голову один способ прервать эту цепочку не-добра: стерилизация. Я понимаю, как ужасно это звучит, фашистски и не знаю, как там еще. Но как оборвать, как прекратить разом это вопиющее ЗЛО, которое давно стало обыденным: спокойно матерящиеся мужики, которые не видят в этом ничего такого, просто потому что они всю жизнь так говорят, и их отцы так говорили, а значит, и их дети тоже будут так говорить… И такие мамы… И вот он такой весь плацкарт, обычный привычный и беспощадный, наполненный той самой загадочной русской душой. Как прекратить все это, когда невозможно это прекратить? Да и главный вопрос: нужно ли прекращать…
Стоит ли переустраивать этот мир, когда он устаканивался уже веками и стал таким какой есть? Меня не раздражает плацкарт, но я понимаю, что жить так и по таким законам – это разрушительно для души. Бог уж с ним с телом.
Возможно, все эти мысли лишь от того, что я решила играть в иностранку плюс всегда во мне была эта истеричная надрывность от невозможности спасти мир по своему разумению. Мысли под стук колес и мягкое покачивание… Просто мысли… И необязательно наполненные смыслом, к слову. Так, очередное словесное сотрясение воздусей.

В Кирове мастеровитого Женю с нижней полки сменил остроносый дядька с резко очерченными скулами, нездоровой худобы. На тыльной стороне ладони, как положено, восходящее солнце. Ну начинается, подумала я. Эвелин опять сверкнула своими 32 зубами, сказала доброе утро (хотя был вечер) и найс ту мит ю. Потом прижала ладонь к груди и сказала: Эмили, - после чего вопросительно посмотрела на нового попутчика. Тот смотрел во все глаза и молчал. Эмили продолжала улыбаться. Она спрашивает, как вас зовут, - пришлось вмешаться мне. А, очнулся дядька, Алексей меня зовут. И тут же обратился ко мне, подняв голову: она по-русски вообще не понимает? – Нет, она американка. – А вы ей кто будете? Переводчица?
Забегая вперед могу сказать, что весь вагон впоследствии так и считал меня переводчицей. А почему я плохо говорю по-английски, так это потому, что я израильтянка же, я же и не должна говорить по-английски, я должна хорошо говорить по-израильски или по-израильтянски, как уж там верно называется этот их язык-то…
Это был какой-то очередной темный лес для меня. Вернее, не темный, а дремучий. Привыкнув за последние годы к частым перелетам, я все время страдала от того, что крайне слабо могу объясняться со всем миром, в котором, как мне казалось, вообще все говорят по-английски. По крайней мере, когда ты летишь самолетом, все твои соотечественники активно изъясняются на неродном языке, а часто еще и не на одном. И это норма. И скорее, я уже являюсь исключением из правила. А тут, в плацкарте Москва-Владивосток, самого длинного и долгого поезда страны, оказалось, что я – переводчица, и уж точно самая умная в вагоне. За исключением Эвелин, конечно, которая окончила магистратуру по экономике и у которой довольно нетипичные, как мне кажется увлечения: она любит читать политические бестселлеры, активно интересуется политикой и экономикой разных стран, самым великим политиком всех времен и народов считает Обаму (на мой удивленный взгляд подтвердила: онли, онли Обама!!)…
Обо всем этом не без моей помощи Эвелин беседовала с новым попутчиком, который тоже стал улыбаться и прицокивать языком. В какой-то момент он, судя по всему, расслабился, и подняв голову, спросил меня: а что если у нее денег занять?! Как это будет по-английски?
Видимо, я как-то не так посмотрела на него (или наоборот – ТАК), что он сразу стушевался и заговорил: да вы чего, женщина, я же пошутил, пошутил я…
Вот это еще одна зацепка-царапка, от которой я постепенно стала отвыкать. Понятно, что я уже давно не девушка (как говорит моя знакомая Катя: а невинность твоя надежно хранится в швейцарском банке), но как-то все же в определенных кругах обращение «женщина» все меньше в ходу. В крайнем случае меня в самом деле все еще называют девушка. В Израиле – я давно и прочно нахожусь на позициях геверет (то есть госпожа). За границей все легко обходятся простым стандартом миссис или же мадам. Россия тоже уходит от такой унизительной идентификации, но все же вокруг нас до сих пор полно женщин и мужчин. А безличные формы из серии «простите», «разрешите», «не могли бы вы мне помочь» у нас еще научились использовать не везде. Конечно, если бы можно было придумать универсальное обращение, которое должно заменить лакуну, возникшую с исчезновением слова товарищ, то внедрить такое слово не составило бы труда. Но господин-госпожа не особо прижились, по крайней мере, в среде среднего класса. А сударь-сударыня все же выглядят старомодно. Так и остаемся мы в итоге мужчинами-женщинами, которые в более мягком варианте звучат как девушка и молодой человек. И само собой, мне приятнее быть девушкой, если уж нет другого слова…
Чтобы как-то замять свою шутку, Алексей спросил: а в Бога она верит, спросите ее, а?
А ю белив ин год? – состроила я фразу из обломков знаний.
Эвелин, впрочем, суть вопрос поняла и покачала головой в ответ, прижав руки к груди неким извинительным жестом.
Интересно, получается, - вдруг оскорбился дядька, - она что ли от обезьяны? Как будет обезьяна?
Монкей.
Ты что ли монкей? – спросил он с вызовом.
Пришлось перевести примерно так: а ю белив ин дарвин теори?
Эвелин кивнула и сказала, что она белив ин сайенс и что-то еще. А потом спросила в ответ: а вы верите в бога?
Конечно! – горячо заверил ее представитель богоносного народа.
И тут Эвелин задала следующий вопрос: вай?
Алексей задумался, посматривая то на нее, то на меня. Потом ответил так: ну если коротко, надо ей сказать, что я был наркоманом и только Бог меня оттуда спас.
Таааак, подумала я про себя, когда ж ты, радость моя, выходишь, а то, судя по всему, нам предстоит веселая ночь, как минимум в дискуссиях, а как максимум… Ну всякое вообще-то может быть.
Хи из героинум мен, кокаинум мен, - объяснила я Эвелин, как могла, социальный статус нашего собеседника. Потом, впрочем, добавила: экс, ин ласт. После чего Эвелин, округлив глаза (слава богу, поняла) уточнила: нау?
Кто ты нау, сейчас? – перевела я.
А сейчас я проповедую слово Божье, и в Перми у нас семинар.
Пермь ожидалась рано утром, и я выдохнула немного. В голове крутилось назвать его екклесиастом, иного слова на ум не приходило. В итоге я сказала лишь что-то про рашн ортодокс черч, а сам Алексей, поднатужившись, выудил из глубин сознания слово падре.
Ну падре так падре, чего уж теперь.
И тут случилось происшествие.
Пока мы втроем вели с переменным успехом теологические споры, обезумевшие дети из соседнего купе, которые давно уже стояли на ушах под истеричные вскрики мамаши, нечаянно свалили с верхней полки прямо на столик одеяло, отчего их же кружка с какао отлетела на постель Эвелин и широким веером коричневой жижи залила все вокруг. Как положено, наступила тишина. Мама тут же выдернула ребенка в свое купе, и там все затихли. Интересно, что она даже и не подумала хотя бы извиниться (еще один пунктик, на который обращаешь внимание глядя сверху на обычную жизнь обычных россиян). Эвелин стояла растерянная, не зная, что делать. Я знала, конечно, что делать, но продолжала молчать, наблюдая за тем, как разовьется ситуация.
Эвелин пошла к проводнице за новой постелью, но получила, как и полагается, отлуп: на всех вас постелей не напасешься. Вернулась к разбитому (разлитому) корыту: коричневая лужа выглядела, прямо скажем, дисгастин. Я вздохнула. Делать было нечего. Эвелин, лук эт ми - она подняла на меня глаза, - гив ми плиз е пиллоу энд… короче, не знаю (и я показала свою простыню, которой еще не пользовалась, потому что в вагоне стояла такая духота, что укрываться даже простыней совсем не требовалось). Я протянула ей свою простыню со словом ченч. Она тут же стала отбирать подушку, поняв, что я хочу сделать: ноу, ноу, ноу!!! Не ноу, ответила я, ви а рашн, мы привычные и это вообще нот проблем.
И тут поднялся «падре». Ну-ка сядь вот сюда, жестом он указал на свою полку. Эвелин безропотно села. После чего он быстро перевернул мокрый матрас, по-солдатски мгновенно и аккуратно застелил его чистой простыней так, что она оказалось натянута до гладкости, аккуратно взбил подушку и широким жестом сказал: плиз.
А потом пошел к проводнице, купил там стакан чаю и пару кусочков сахара, принес ошарашенной быстрым развитием событий американке и сказал, обращаясь ко мне: это ей подарок от нас всех, платить не надо за чай, я уже заплатил.
Литтл гифт фо ю, - перевела я. И от себя добавила: рашн чайлд вери вайлд. Смол поэм, окей?
Американка улыбнулась и шумно выдохнула.
И тут выключили свет. Эвелин коснулась моей руки: фенкью соу мач, риалли. Фенкью соу мач…
Нот эт ол. Велком ту раша, май литл американ чайлд. Велком ту раша…

В Перми на место падре Алексея заселилась дама в возрасте. Она оказалась… мусульманкой. Мой внутренний провокатор довольно потер руки внутри моей маленькой напрягшейся души. Арабский мир с проповедью нет Бога, кроме Аллаха пришел в купе. С американкой и… израильтянкой. Самира, про которую я подумала, что она чеченка или татарка, оказалась из Азербайджана, но уже больше 20 лет живет в Ангарске. А в Перми у нее средняя дочь вышла замуж, вот, ездила на свадьбу. Эвелин снова улыбалась, потом показала фото своей мамы и своих сестер, Самира похвасталась внуками. Ближневосточный конфликт, как выяснилось, ее не просто не интересовал, а был ей неизвестен: из Израиля так из Израиля, а где это? Пошел обычный обмен телефонофотами – стандарт знакомств новейшего времени. Я тоже показала несколько фотографий Бейт-Шемеша, сообщив, что это вид из моего окна и рассказав, что Бейт-Шемеш транслет инглиш и получится хауз оф сан.

В Екатеринбурге у нас появился очередной сосед (некст нейбор, как окрестила его Эвелин). По внешнему виду можно было подумать, что дяденька ошибся поездом. Так, собственно, и вышло. Оказалось, что Илья ездил из Красноярска в Екатеринбург за американской визой (я даже не знала, что там у нас консульство). Визу он получил, но засидевшись в ресторане, опоздал на свой поезд и пришлось ему купить билет уже на ближайший, а оказалось, что в ближайшем - только плацкарт и верхняя полка. Ну что поделать, выбирать не приходилось, сказал Илья. И добавил что-то такое привычно судьбоносно-эсхатологическое о том, что он всегда спокойно относится к таким историям, потому что, значит, не надо было ему ехать в том поезде, потому что – ну мало ли…
Значит надо было мне ехать именно в этом поезде, в этом плацкарте на верхней боковой, не имея денег на самолет. Значит надо было мне оказаться в одном купе с американкой-путешественницей, которая спросила меня, не подскажу ли я, как добраться от вокзала до хостела, протянув мне скан с Трипадвайзера. Там значился адрес Грязнова,15а. Ай кэн хелп ю, уверенно сказала я. Сьюпер! – воскликнула Эвелин и стала допытываться, на каком именно метро ей доехать от вокзала. Ноу, помотала я головой, май сан вил мит ас энд… Дальше я запуталась как сказать верно, потому ограничилась просто – бай кар. Но Эмили не могла понять, а может, просто стеснялась получить нашу помощь. Потому продолжала спрашивать про то, как доехать самостоятельно.
И тут, как положено, случилось чудо. Мой телефон зазвонил. Это на вотсап звонила моя приятельница… из Чикаго. Саша, заорала я в трубку, как ты вовремя! Послушай, я потом все объясню, но тут рядом со мной в поезде едет твоя сумасшедшая соотечественница, которая ни слова по-русски, но зато путешествует по России, в плацкарте!!! Скажи ей, чтоб держалась до Иркутска меня, и что мы ее с вокзала сами увезем в хостел, а то она переживает, не знает, как добраться. А я переживаю, потому что – ну плацкарт же, сама понимаешь.
Ок, сказала Саша, дай ей трубку.
Эвелин, тейк ит плиз – и я протянула ей телефон.
Ничего не понимая, она взяла мобильник и вежливо сказала: доброе утро. Потом на лице ее вспыхнуло удивление, она смотрела то на меня, то в себя, слушая, что Саша ей говорит, отвечая время от времени: ес оф корс и шуэ. Потом отдала мне телефон с крайним удивлением и словами: вот из ит?!!!!
А ю андестенд май френд? – спросила я.
Эвелин улыбнулась и кивнула.
Ну и все. Ветс ол, беседер?
И она улыбнулась снова.

Так вот Илья. Молодой мужчина лет тридцати, холеный, в дорогом дубленом полушубке, с длинными вьющимися волосами, забранными в хвост на затылке, с аккуратной модной бородкой. И только что полученной американской визой. Надо же какое совпадение! - он тут же подсел к Эвелин и стал упражняться в английском. Минут через пять выяснил, что у Эмили нет ни мужа, ни бой-френда. Тут же показал фотки своей дочери, попутно сообщив что у него есть лишь дочь, а с экс-вайф они практически не общаются. Потом он показал несколько музыкальных клипов или чего-то там такого (мне со своего наблюдательного поста было не видно) и сообщил, что итс май джоб. Эвелин восхищалась и вела себя как обычно дружелюбно.
Илья же старался. Распускал хвост и так, и эдак, потом на остановке в Тюмени вытащил ее погулять. Потом купил ей шоколадку и что-то еще. Но почему-то дело никуда не двигалось.
Я наблюдала за происходящим с большим энтузиазмом, попутно делясь впечатлениями с подругой по вотсапу. «Яровая! – написала мне она. – ну и злобная же ты баба. Немедленно сообщи мужику, почему у него ничего не получается и что он зря старается. А то так недолго уронить самооценку ниже плинтуса. Еще импотентом станет!» Не станет, писала я в ответ, ближе к Красноярску скажу, а пока посмотрю, чем дело кончится.
И дело, к слову, кончилось хорошо. В Новосибирске на освободившуюся верхнюю полку прибыла молоденькая студентка Светлана, возвращающаяся на каникулы в Улан-Удэ. И Илья был отмщен и реабилитирован. Примерно через час Светлана, не отрываясь и не спуская с него глаз, слушала многочисленные истории о жизни успешного красноярского бизнесмена, комсомольца, активиста и просто красивого парня. Эвелин тоже вздохнула облегченно. И в нашем маленьком купе воцарился мир и дружба народов. Жалко, конечно, что Самира храпит по ночам, но зато она быстро построила детей, которые уже все активнее начали вить из Эвелин веревки.
А потом пришла проводница.
Она строго окинула взглядом нашу веселую компанию и грозно спросила: вас всех предупреждали ничего в унитаз не бросать?! – Да, кивнули мы. – Ну и что тогда это за дела? Кто из вас только что бросил в унитаз кусок туалетной бумаги?!.. Нет, я знаю, что из вашего купе!.. Как хотите, идите и доставайте. А то потом всем придется ссать в баночку – помяните мое слово, закрою туалет!!
Наверное, Эвелин, подумали мы меж собой, но ей переводить монолог не стали. Я пошла к проводнице спасать американку от неприятной процедуры, а Илья с помощью гугл-транслейта стал пытаться объяснить, в чем причина крика, который только что мы все прослушали.
Конечно, вы правы, подошла я к проводнице, которая все еще была сердита. Давайте я пойду уберу.
С чего это? – вскинулась она. – Я же знаю, что это не вы.
Да какая разница, из нашего купе, значит я уберу. Тем более, что вы правы, а мы нет. Ну что поделать, вот такие мы непутевые. Не сердитесь, я думаю, это случайность, и мы постараемся, чтоб больше не повторилось.
Нет ты понимаешь, стала рассказывать проводница, в Москву ехали – все нормально. А из Москвы едем – одно по одному, я уже устала говно это чистить. А сейчас же морозы все сильнее, а у нас биотуалет, все замерзает на хрен, и ведь всех предупредили, что ничего в унитаз не бросать…
И она все говорила и говорила, а я все слушала и слушала. В конце она сказала: да уж ладно, идите, чего ж вы будете, сама я уберу…

Днем раньше мы немного разговаривали с ее коллегой. Я как обычно пришла пить чай около титана. Там и прохладно, и можно смотреть за окно, хорошо… И вот немного разговорилась с проводницей.
А скажите, Нина, вот у меня сын из армии вернулся. Хочет летом поступать в университет, но до лета где-то надо ему поработать. Как думаете: стоит ли ему в проводники пойти? Может, просто там учиться долго, так и смысла нет? Ему же всего полгода перекантоваться.
Я тебе так скажу, ответила Нина, помешивая ложечкой чай. – Работа здесь тяжелая. Не физически, нет. А просто люди у нас – говно. Ты уж извини, что так откровенно. Но я ж по-простому тебе. Нет, бывают, конечно, нормальные. Но редко. Нормальные, считай, в плацкарте не ездят. А этим – всем все должны, а они никому ничего не должны. И чтоб у нас продержаться, надо хорошим психологом быть. Потому что кого-то надо жестко сразу прижать, кто-то только мат понимает, и некогда тут церемонии разводить. И в общем, если сын твой год продержится, то ему уж после ничего страшно не будет. Но знаешь, если он духом слаб, то может и веру в людей потерять… Так что это хорошо еще подумать надо, стоит ли ему такое, нужно ли… А учиться – раньше три месяца учились, а сейчас, может, и месяц. Это узнавать надо… Я-то? Я-то сама недолго проводницей. 13 лет всего. Но всю жизнь на железной дороге. Так у меня и образование высшее, в нашем Дальневосточном институте инженеров железнодорожного транспорта училась.

Катится поезд по рельсам. Крутятся колеса. Стук-стук-перестук… Едем мы, догоняя уходящее солнце. Едем, никак догнать не можем.
Ду ю лайк мьюзик? – спрашиваю я Эвелин. – Вот из е фейворит бэнд?
О, ай лайк, ай лайк!! – радуется она. И среди мешанины английских слов я улавливю «спэйниш мьюзик» и тут же уточняю: фламенко.
Йес, йес, фламенко, кивает Эвелин и улыбается, и улыбается, и улыбается…
Tags: Посевы
Subscribe

  • Звук света

    Памяти художника Александра Самарина (текст написан весной 2009 года по заказу галереи Палитра и лично Лины Ермонтович) Солнце, оно обычно -…

  • Выгрузка содержимого (в двух частях). Продолжение следует

    Так вот про чудеса и забавности. Для начала я хотела написать (а заодно, возможно, попросить у почтеннейшей публики возможного содействия - потому…

  • Как я снова немного побыла газетчиком

    ... и ведь целых три полосы мне отдали, и никто и слова не сказал: дескать, это непозволительно много, никто такое читать не станет, сократи до 5 тыс…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments

  • Звук света

    Памяти художника Александра Самарина (текст написан весной 2009 года по заказу галереи Палитра и лично Лины Ермонтович) Солнце, оно обычно -…

  • Выгрузка содержимого (в двух частях). Продолжение следует

    Так вот про чудеса и забавности. Для начала я хотела написать (а заодно, возможно, попросить у почтеннейшей публики возможного содействия - потому…

  • Как я снова немного побыла газетчиком

    ... и ведь целых три полосы мне отдали, и никто и слова не сказал: дескать, это непозволительно много, никто такое читать не станет, сократи до 5 тыс…