Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Category:

Ситечко для воды

После прочтения книги Елены Макаровой "Фридл" - письмо к автору.

Дорогая Лена!
Я буду писать, как пишется. Очевидно, что эта форма продиктована самой структурой вашей книги, состоящей из писем и прямого обращения героини ко мне. Или вас – ко мне. Так, конечно, сказать вернее, правильнее. Потому что меня кольнуло мурашково-спинным холодом, когда где-то в начале книги вы упоминаете гадалку или прорицательницу или кого там еще, которая рассказала вам о вашей прошлой жизни… Я хочу взять книгу и найти эту отсылку, чтобы не быть голословной, но – почему-то книгу не беру, не перелистываю, не ищу. Потому что я уже ни в чем не уверена, и мне кажется: а вдруг я эту прорицательницу-гадалку придумала? Вдруг она мне сочинилась или привиделась во сне, и вовсе вы никакая не Фридл (это я уже сейчас дописываю, досочиняю, потому что так мне слышится внутри меня, так мне видится на той внутренней стороне век, в самой глубине зрачка, который воронкой закручивает меня, закруживает и уносит уже не в книгу даже, а сама не знаю куда…)
Я и раньше-то не была особенно уверена в себе, а сейчас и подавно. Нет-нет, это «подавно» никак не связано с вашей книгой. Оно, скорее, входит в комплекс событий, что случаются вокруг меня. А событий этих – вагон и еще вагон… как-то я после книги, поймала себя на мысли: стала осторожнее относится к поездам…
Знаете, что я вспомнила, читая письма Фридл… Дневники Гиппиус. Я уже столько раз о них писала и приводила их в пример… Мне почему-то кажется это пределом дурновкусия – повторять уже высказанные раз мысли. Наверное, по этой причине я бы не смогла преподавать: как это можно – повторять раз за разом одно и то же?! А ведь в этом и было чудо Фридл: она не повторялась.
Но про Гиппиус. Вот и сейчас: хотела найти прямую цитату оттуда, открыла «черные тетради» и – не смогла читать… Какая-то я, что ли, стала сахарная, кисейная барышня, сплошные вздохи на скамейки и страданья при луне. А в чем суть страданья – прилунного, подлунного, картинного…
Вот я читаю письма, вникаю в мысли (Фридл? Или все-таки в ваши??..) и мне хочется записать свою собственную, которая является следствием из того, что уже давно не дает мне покоя. И я записываю:
«Когда человеку нечем заняться или он не знает, чем заняться (а это частенько разные вещи), он начинает думать о самоидентификации себя в пространстве: социума, семьи, нации. Кто я. Что я. И это вместо того, чтобы решить базисный вопрос «Зачем я». Или же, как вариант, обратить «Что я» в «что я делаю». Только глагол неизменно придает сил. Потому что глагол = действие. Делать. И сделать. Когда тебе есть, что делать и когда ты делаешь – погружая в это делание всего себя – тогда какая разница кто ты и что ты? Не до этого тебе…»
И вот тогда-то ты и живешь, да?
Я сначала хотела написать эту фразу, как обычное повествовательное утверждение. Но потом почему-то поставила запятую и превратила ее в вопрос.
Потому что мне хочется спросить у вас (или у Фридл): где вы взяли внутри себя понимание, что именно это и есть ваше дело? Сохранить и представить миру наследие австрийской художницы (бог мой, как сухо канцелярски звучит… Но – канцелярские бланки, они и тут…) Сохранить и дать мир детям внутри тотальной несвободы. Это же абсолютное офицерство: делай, что должно и – и будь, что будет. И тот случай: когда не ты нашел дело, а оно само нашло тебя. Потому что ты шел к нему всей своей жизнью, всем своим существом, всем своим творчеством, своими исследованиями и письмами, и рисунками, и театрами, и музыками, и текстами, и словами, каждое из которых – мысль, прожитая изнутри.
Мне так о многом надо сказать, проговорить вслух. Успеть записать эти прыгающие мысли. Но вот я бросила Гиппиус, недоговорив про параллель. А это важно. Почему письма Фридл, ее слова звучат для нас глубже и серьезнее. Потому что мы смотрим на эту панораму целиком, мы знаем, ЧЕМ все кончится. А она – нет. Она не знала. Именно потому книга заканчивается тем и так.
Буддийским ситечком для воды.
Я сейчас пишу это и слезы текут в меня обратно, как в моем любимом рассказе Драгунского.
Знаете, я вот сегодня думала: я хороший журналист. Я все-таки умею некоторые вещи делать. Бывает встречаюсь с человеком, беседую, общаюсь или просто слушаю его – и вдруг во мне щелкает: вот тут было бы славно повернуть диалог так, назвать так, а первое, о чем мы говорили, перенести сразу следом… Такой конструктор внутреннего диалога происходит во мне автоматически. Так почему же я не возвращаюсь в журналистику? Как сказать… Тем более, что время от времени тексты я продолжаю писать. Просто не это уже важно. Не только это. Или же – совсем не это.
Важно рисовать до последнего. Но важнее дать ребенку карандаш и смотреть, как он проводит линию. А потом разговаривать с ним. Просто разговаривать. И вдруг обнаружить – что линия ожила.
…Гиппиус писала в декабре 1917: ничего это совсем скоро закончится, и мы наконец вернемся к нормальной жизни.
Фридл добилась отправки ближайшим транспортом, стремясь вслед за мужем.
Каким чудом сохранились эти 5 тысяч детских рисунков… Вы, конечно, знаете ответ. Я тоже могу его узнать, продолжив читать, погружаясь в тему все глубже… Тогда, в январе 2014 я попала в Терезин. Наша с вами общая знакомая Аня увезла меня туда. Я написала – как могла, как умела, как понимала… А на самом деле – я ничего не понимала. А сейчас – так и еще меньше.
Это качество хороших книг: ты читаешь о и про, а думаешь исключительно о себе. Не примеряешь (как бы я поступил в такой ситуации), а переосмысляешь какие-то свои взгляды, старые мысли, общие заскорузлости. Налипли на нас комья и струпья прежнего опыта, который мы с чего-то считаем бесценным. Оно, конечно, может, так и есть, а может, и не совсем.
Я не знаю, понимаете? И хоть вы меня ни о чем не спрашиваете, но мне почему-то хочется обращаться именно к вам именно сейчас. Как обращались с такими неозвученными вопросами к Фридл.
Все так сумбурно, потому что надо успеть сказать многое о многом. А вдруг нам достанется всего тридцать слов??.. Никогда нельзя быть самоуверенным и считать, что это больше не повторится.
Вот есть люди смелые. А есть с рабской психологией моей хаты с краю. Потому-то меня и ломает, что я хочу быть среди первых, но на деле оказываюсь среди вторых. И от меня неизбежно отказываются те, кого я люблю. А может, они отказываются не поэтому, а просто потому что устали от меня. От моей многослойной многословности. Им уже не хочется рассуждать вместе со мной. И мне ничего не остается, как ночами разговаривать с Фридл, искать ответы в ее письмах… Или все-таки с вами?..
Все так путано. Но мысль про тридцать слов не оставляет меня. Я сейчас посмотрела на счетчик: получается, что это всего две нынешних строчки. Да еще и цензура.
Может быть, так?
«Очень всех люблю. Обо мне не переживайте – я хорошо. Много работаю, думаю о вас, стараюсь быть молодцом и жду встречи. И вы будьте бережны к себе и обязательно процеживайте воду, чтоб никого не убить».
Четыре слова лишние. Пожалуй, что последние.
Tags: Посевы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments