Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Category:

Восемнадцать плюс

В начале прошлого года придумалась идея: сделать книгу для взрослых. Написать туда такие тексты и проиллюстрировать их так, чтобы издание потребовало маркировки 18+. При этом как-то интуитивно удержаться на острие эротизма, не опустившись до. Задача виделась мне интересной. Срок выхода такой книги в свет стоял условный - начало лета 2017 года.
Потом, ближе к осени (то есть примерно полгода назад), идея книги немного трансформировалась: мы придумали как развить ее в танец. И даже провели предварительные встречи с хореографом. Я должна была написать либретто, художник создать визуальный образ, а хореограф на этой основе придумать спектакль.
Снова всем все понравилось. Снова все ушли думать.
И ведь - не срасталось.И так и не срослось.
Хотя название и сама идея всем виделась удачной. Пусть и не новой.
Смысл: любовь как воздух. Легкий летучий надмирный воздух, который носит волшебные флюиды над Европой - из Праги в Париж, мечтая об Италии, погружаясь в людей, события, перемешивая времена и страны...
И отсюда название - и текста, и спектакля: А-эро.
...
Лето придет через месяц с хвостиком. И я уже знаю, что такой книжки у меня не будет. Не вышло. Все мои написанные тексты не сложились в единое, легкое и чудесное. И уже понятно, что не сложатся. Так иногда бывает: идея, которая не только тебе кажется славной - не срабатывает. Это не повод для разочарования. Это вообще ни для чего не повод.
Потому я отпускаю на волю эти тексты, обрывки мыслей и идей под условным грифом "для взрослых". Чего им в компьютере-то таиться? Пусть себе живут.
Этот словесный эксперимент оказался неудачным. Но как знать - что вообще в данном случае есть удача? Быть проиндексированным в разделе "эротика", попасть в определитель как "легкое порно"?..
Не все ли равно... Текст как текст. Правда, без картинок...

А-эро

***
Самое острое переживание – едва соприкоснувшись рукавами. На полвздоха. Бритвенной остроты взгляд вскользь, из-под ресниц, разрезающий воздух на идеальные части: до и после. Сейчас и потом. Хотя бывает ли оно, это потом, при таких раскладах, разрезах, разломах…
Чем выше поднимаешься, тем просторнее дышать. Чем свободнее легким, тем шире взгляду. И тем ответственнее полет в бездну. Без дна. Глубина таких величин, которым не существует определения. Но известно, где можно увидеть: на дне глаз человека, который.
Иди через город, не помня улиц, кутайся в осенний шарф – не потому, что холод, и сверху сыплет на тебя мелкой крупой дождя, – но чтобы скрыть дрожь. Так выстукивают свою тарантеллу зубы и губы, стосковавшиеся. Впиться, грызть доныне жаркой рябины… И захлебываться клокочущим опьяняющим голубиным счастьем со вкусом сладкого игристого, снятого с близких губ, тонко пахнущих парижским промозглым вечером, в котором дождь перемешался со строительной пылью городской окраины. И она, озабоченная собой и равнодушная к тебе, стократ милее, чем сверкающая манящая Риволи, откуда можно свернуть в глубинное сердце города, сесть на плетеный стул и выпить, например, кофе, например, со швейцарским шоколадом, например… Но все эти натужные примеры разбиваются в своей чопорности от возможной задыхающейся близости Обервилье, где ничего возвышенного, но все глубоко. И задыхаясь нетерпением в узком лифте, видеть внутренним зрением, как ключ проворачивается в двери, и разноцветный воск капает на шуршащую фольгу, а за окном, с одной стороны, – ночь, а с другой – тайна. В ней растворенные друг в друге прикосновения, втекающие сами в себя, размывающие границы пространств: и уже нет правого и левого, первого и последнего, пятого и десятого, есть лишь прерывистый звук дальнего эха, рожденного космическими расстояниями притяженных миров.
Как долго космос был одинок! Как невообразимо он существовал, осознавая свой абсолют. Как он был поражен тем, что, оказывается, его безграничность – пространственно пересекается с соседним космосом. Разве? Неужели? Не может быть!..
… Немедленно выкинуть все эти натужные рассуждения на ближайшую мусорку! И быстрыми шагами уйти в роденовский музей. Там ты ощущаешь себя мыслящим тростником, там ладонь мира согревает тебя холодом ожившего мрамора. Ходи меж скульптур и будь готов к тому, как ухает в живот сердце, когда среди белого камня вдруг мелькает каштановый блеск живых прядей. А ты ведь знаешь, что их можно коснуться, когда они, усталые, расслабятся на бледно-сиреневой наволочке, обтягивающей подушку, упругость которой ты ощущаешь щекой – и смотришь и пьешь глазами близость засыпающих ресниц. И почему-то в голову приходит, что у Родена, кроме самого Родена, обнаружился сенокосно-соломенный Ван Гог, которого надо будет обязательно найти в Д Орсэ… А пока засыпай, на той же самой подушке, теряя сознание от счастья обладания миром своей души.
Мир дому твоему – расхожая формула. Душа хочет мира, потому что он – и есть любовь…
Это лишь начало. Попытка вхождения в звук, рождающийся друг в друге…
А мне хочется к тебе на грудь, спать…
И я засыпаю, зная, что услышу во сне твой запах, в котором – теплый багет, немного лаванды и мокрые кончики волос после душа…
***
… Сбежать в Оранжери. Взять гида, чтобы пел своим монотонным голосом прямо в уши про Ренуара, насвистывал о Пикасссссо, о Матиссссе… Не слышать ни слова, погружаясь ладонью в ладонь, держась за нее – чтобы не утянуло внутрь, не закружило в кувшиночный хоровод: верти головой, а начнешь терять ориентиры – так присядь, прикрой глаза, а руку не выпускай. Она тебе еще пригодится.
Не выпускай руку, не отпускай ее, держи и держись. Не удерживая, нет! Не вцепившись, да… Хотя – и вцепившись тоже, ногтями воткнувшись до боли, до сдавленного крика, как тогда, когда по небу полуночи ангел летел… Летел, заглядывал в окна под красными черепичными крышами и видел сплетенья рук, сплетенья ног, судьбы… И губ, и ладоней – врастание, вживление, без наркоза, подкожно, грубо, до крови… Оно так и бывает – красною кистью рябина зажглась… Кисть – красная, до красна, до разъятых рьяных сумасшедших борозд, что идут по руке, как вскрытые ото льда реки. Вздыбленные, вспоротые, саднящие… Только так. Так – чтобы тут же, очнувшись, собачьи зализывать свежие раны: между страстно и страшно – разница невелика. Как и между дрожью вожделения и дрожью содеянного. Ужас прошивает насквозь, когда открываются глаза – падай ниц перед растерзанной рукой, укрой ее мягкими касаниями губ, да не вздумай плакать, чтобы соль слез твоих не пала на раскрытые раны, в которых кровь пульсирует счастьем: возьми всю меня, до капли, переливаюсь в тебя подкожно, по-звериному.
Мы с тобой одной крови.
А вокруг – люди, цветы, скрип музейного паркета, тонкий мазок Сезанна, воздух Ренуара и ломкая линия Модильяни. Он – как выстрел в висок со своим неподражаемым умением через асимметрию передать красоту. И Хаим Сутин, закручивающий в вихревые потоки дома, деревья, людей, тебя и меня… Вкручивающий меня в тебя, вплетающий, переплетающий… Так заплетают косу, вживляя в нее разноцветные ленты… Так вплели мои руки в твои, так перемешали наши волосы, дыхания, стоны и полутона, так разрисовали тонкими мазками легчайшей кисти, что оставила на теле кровавые полосы.
Это не страсть. Всего лишь невозможность не слиться, не перемешать друг в друге тела, что вскрываются ранами расцарапанных ладоней. Наверное, со стороны это не самое красивое зрелище. Но все дело в том, что стороны – нет. Как нет всего мира без.
Красный, красивый, страстный… Искусство, искусный, искус… Андрогинные фигуры Пикассо. В них античность образа круто замешана на грубости рыночных торговок. А расчесывающая длинные волнистые волосы матрона весьма и весьма – на мою подругу, которая сказала как-то, точно так же перебирая руками свои волосы цвета светлеющей южной ночи: мы прожили с мужем пятнадцать лет и хорошо расстались. Но теперь мужчина, который вступит со мной в отношения, должен будет принять меня: одежду, что я ношу, еду, что я ем. Принять меня такой – и никак иначе…
И никак иначе, и никак иначе, и никак и… Ночью… Прими меня. Я умоляю тебя – прими меня, всю меня возьми в себя, раствори, не дай мне жить без тебя и твоего принятия. Отдай мне высшую степень моей свободы – быть собой без страха быть отвергнутой. Я никому не хочу и не стану нравиться. Лишь видеть себя в твоих глазах, как вижу себя сейчас – легким отражением внутри картин, запрятанных под стекло. Что есть искусство – как не отражающая способность обычного стекла? Оно отражается в нас и, в то же время, впускает нас вглубь себя. И если мы хотим проникнуть наиболее полно, наиболее плотски – только разбить это стекло и, изрезав руки, прикоснуться к живому пульсирующему любовью, напоенному ею……
Все настоящее – только так, только по большому счету. Можно без Марсельезы на устах, но - искусанные в лохмотья, они лишь дополнят картину перемешанных красок жизни, главная из которых – красная.
Красный – красивый…
Рисование по обнаженному телу – самая строгая и беззащитная из всех техник. Абсолютный импрессионизм.

Продолжение следует...
Tags: А-эро
Subscribe

  • Лето

    Я так люблю лето, летят самолеты... Какое все же это фантастически-прекрасное время года в моей персональной вселенной. И надо же такому случиться,…

  • Звук света

    Памяти художника Александра Самарина (текст написан весной 2009 года по заказу галереи Палитра и лично Лины Ермонтович) Солнце, оно обычно -…

  • Выгрузка содержимого (в двух частях). Продолжение следует

    Так вот про чудеса и забавности. Для начала я хотела написать (а заодно, возможно, попросить у почтеннейшей публики возможного содействия - потому…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment