Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Category:

Освобождение

Собрались не пленэр.Не поучаствовать – посмотреть. Это всегда немного таинство. Конечно, «по Высоцкому» - когда чужой мои читает письма, заглядывая мне через плечо. Но есть ли такое внутреннее табу у художников – я не знаю. Скажи, скажи, художник, какого цвета… И художник – раз! – и проводит цветную линию. Так с нами разговаривает. Тем способом и образом. И значит, вероятно, можно смотреть. И даже почти что нужно.
Вот и придумалось-хотелось (придумалась хотелость!): постоять за спиной, пообщаться с чистым листом, который обретает звук практически речи. Звук через знак.
Путь на пленэр лежал через «Охлопкова».
Впоследствии посчитала: прошлый раз я была в театре ровно восемь лет назад. Давали «Пролетая над гнездом кукушки» в постановке Гущина. На него и пошла, ибо делала интервью – и вот. Интервью у меня не вышло. Одна из профессиональных неудач – ничего, как говорится, личного и лишнего: я не робот, не могу в любом состоянии на гора выдавать добротный текст. Вот артист и попал под раздачу. Хотя сам Геннадий мне понравился. И его начищенный остроносый ботинок из мягкой кожи, и расстегнутая верхняя пуговица белой рубашки – постаревший капитан Грей. Не иначе… Мы тогда пошли в драму со средним. В те поры он был второклассником. Потом рассказал, что сидя на галерке, все первое действие он боялся свалиться вниз. Потому больше смотрел не на сцену, а разглядывал люстру.
С тех пор драматическое искусство местного разлива каким-то боком прошло лесом. Мимо. Настолько было во мне мимолетно. Даже ТЮЗ мы неожиданно посетили, а вот в драму как-то не складывалось…
Перед пленэром заглянули в прохладу небольшого театрального вестибюля. И – надо же: через полчаса – аж два спектакля. Ионеско на камерной сцене и комедия «Ужин по-французски». Решили – гулять так гулять. Ионеско у нас и без того в жизни хватает.
Театр оказался вполне пушкинским – уж полон и с блистающими ложами. Все первое отделение я просидела, выбирая тактичный момент, чтобы уйти. Потом вдруг неожиданно дело пошло веселей – то ли разыгрались, то ли разогрелись, но появилась даже комедия. Хотя и не без отдельных переигрываний, которые, впрочем, уже прощались, ибо что-то задышало в артистах, запульсировало. Наконец, французская история развернулась во всей итальянской красоте дель-арте. Однозначность образов: плут, недотепа, обманутая жена, молодая дурочка, кухарка, управляющая государством – все стало впору и под стать. И нам, провинциальным, зрителям. И им – воплощающим французский адьюльтер посреди Сибири всей.
Апофеозом стало объяснение того, что происходило на сцене все полтора часа: когда один из главных героев стал объяснять кто кому и в какой последовательности врал, для чего и почему это делал и какую последующую ложь все это порождало. Очень интересно.
По факту всегда нужен человек, который сядет на круглый барный стул посреди комнаты и расскажет всем, что оно тут происходило на самом деле и как увязались все эти ниточки в единый узор: какое плетение – и даже с приставкой «хитро» - стало основным, где какие петли были накинуты, а какие – спущены; в каком порядке мелькали спицы, как разматывался клубок.
Театр. Чистый незамутненный театр.
Хлопали искренне – так им было и надо. Заслужили. И даже политес был бестактно не соблюден, но верен: цветы поднесли как раз второму главному герою, а не красавице-актрисе. Потому что он был хорош, а она всего лишь красотка.
Пленэр остался не освоен. Ну, что теперь.
***
Потом мы уезжали на Аршан.
Мне слышится эта строчка стихотворной: потом мы уезжали на Аршан…
Мы словно бы наведались в ашрам…
К стихам. К первоисточникам. К горам.
И так далее.
Ехали по Тунке – я вспоминала долину Хула на севере Израиля. Каждая прекрасна своим. У каждой – свой характер, вкус, свет и цвет.
Все счастливые долины похожи. Каждая несчастная – несчастлива по-своему.
В просторах мне всегда поется внутри Арон Крупп: а все-таки, все-таки хочется взять мир окружающий в долг под проценты…
Вслух я обычно ограничиваюсь Визбором.
Потом все свершилось, как в Айболите: и горы встают перед ним на пути, и он по горам начинает ползти.
И годы встают перед ним на пути…
И гады встают перед ним на пути…
А пока все они встают с разной периодичностью, но неизменным постоянством, надо бы посмотреть: с какой красной ниточки начал вывязываться узор на этот раз…
***
Израильская долина Хула подарила своих откровений, встреч и мыслей. Мы ехали на встречу с ней транзитом через Хайфу. «Нам надо бы заехать в Хайфу, навестить Инну…»
Пока мы несколько раз собирались – Инна умерла.
В Израиле нет отчеств.
Я открываю Иерусалимскую тетрадь Инны Лиснянской и читаю:

Подымается солнце цвета хурмы.
Что я вижу, пришелица из зимы,
Долгим снегом замучена?
В самом центре города — ну и дела! —
Меж альпийских фиалок перепела
Чистят перья задумчиво...

И как всегда, встречаясь с настоящим, испытываю сосущее под ложечкой удовольствие: так сглатываются чужие стихи, растворяя в тебе ком твоих собственных, невысказанных. Это как таблетка, которую никак не удается проглотить. И только живительный водяной поток чистой вкусной воды уносит ее в тебя – и ты живешь и дышишь, починившись этой таблеткой на время.
Хотя бы на время.
Это я, пришелица из зимы, сижу, чищу свои перья. И само собой, задумываюсь.
Как всегда бывает от разочарованной горечи опоздания, стала перечитывать не только Лиснянскую, но и весь круг-вокруг. Перечитывать-пересматривать-перебирать…
Так я познакомилась с дочерью Инны – Леной.
Познакомилась – это, правда, громко сказано. Я просто узнала – что есть такая женщина, Лена Макарова – человек из творчества и в нем, исследователь Терезина, автор книг, рисунков, методик и всего того, что наполняет нашу жизнь светом и любовью…
Спустя год, в победный 70-летний май, Лена прислала почитать рукопись поэмы Семена Липкина «Техник-интендант». 1961-1963 год. Отдельно не издавалась.
Помню, незадолго до этого я смотрела фильм о любви Липкина и Лиснянской, в котором Семен Израилевич говорил своей любимой: нам предстоит долгий кровавый путь… И лишь когда они, спустя годы и обстоятельства, смогли быть вместе, он сказал фразу, от которой у меня до сих пор мурашки: кровавый путь окончен…
Я читала поэму с захлебывающимся сердцем. И той же ночью написала Лене: можно я сделаю книгу?
И Лена сказала – да.
***
Потом обнаружился Денис.
Денис просто любит рисовать. Он работает на железной дороге, а рисовать – это хобби. Денис, хотите почитать поэму Семена Липкина, спросила я его.
Так у книги появился художник.
Начиная работу, поднимая материалы о и про, обнаружилось, что в сентябре 2016 года у Липкина намечается условно-круглая дата – 105 лет со дня рождения. Так появился срок.
Жизнь, как и положено, крутилась волчком. Были книжки и много чего еще. Денис молчал, я не думала его торопить, потому что у самой было дел по горло. В мае (спустя год!) грешным делом подумала: забыл. Он забыл, отказался, передумал. Ну, что поделать. Бесплатная работа – всегда на интерес.
И я забыла. Будем честны.
***
В начале июля мы поехали на Аршан.
В самом сердце Тункинской долины телефон мелодично звякнул: в почту пришло письмо. Денис прислал готовые иллюстрации.
Ах, как дышится на Аршане. Как пьется там воздух. Как он льется в шуме Кынгарги, разбивается на молекулы в брызгах водопада. Воздух – как дух и как вдох, и как вздох тоже, конечно.
Исходить, издышать, изожмуриться на солнце, в ледяной воде настояться. И под вечер, вынести на веранду стул, закинуть по-американски ноги на перила, умостить в себе ноутбук и погрузиться в поэму, вычитывая – заменяя дефисы на тире, исправляя кавычки, убирая лишние пробелы.
И меня в очередной раз, как и год назад…

…Это навстречу бронемашинам ринулся в степь
Командир обескровленного эскадрона,
Стоявшего насмерть в вишневых садах.
Ты вспомнил его: Церен Пюрбеев,
Гордость политработников, образцовый кавалерист,
У которого самое смуглое в дивизии лицо,
У которого самые белые зубы и подворотнички,
У которого под пленкой загара
Круглятся скулы и движутся желваки.
Маленький, в твердой бурке, он ладно сидит верхом,
Хотя у него неуклюжей формы
Противотанковое ружье.
Он стреляет в бортовую часть бронемашин.
Ему стыдно за нас, за себя, за свое племя,
За то материнское молоко,
Которое он пил из потной груди,
Он хочет верить, что поднимет бойцов,
Но все бегут, бегут.
И только ты как зачарованный смотришь, ты видишь:
Голова Пюрбеева в желтой пилотке
Отскакивает от черной бурки,
Лошадь вздрагивает, а бурка
Еще продолжает сидеть в седле...
Время! Что ты есть – мгновение или вечность?
Племя! Что ты есть – целое или часть?
Грамотная его сестра в это утро
Читает отцу в улусной кибитке
Полученный от Церена треугольник.
Безнадежно больной чабан с выщипанной бородкой
Кивает в лад
Учтиво, хорошо составленным словам сына,
А голова сына катится по донской траве…

А в этот самый момент в далекой Хайфе, в час дня, прямо здесь и сейчас, когда у тебя, в сердце Тункинской долины шесть вечера, хоронят светлого белого клоуна – Сережу Макарова, мужа Лены…
А ты читаешь Липкина, к которому именно сегодня Денис прислал иллюстрации. В бурятской степи читаешь про смерть скуластого сына чабана, сосланного в Сибирь… А на похоронах Сережи Макарова звучит гитара – я смотрю на ютюбе почти прямую трансляцию… И в голове только и крутится: здесь и сейчас, здесь и сейчас…
***
Как странно все сошлось в единую точку пространства, думаю я.
Какое узорчатое выходит из-под моей руки лето, чувствую я.
Сколько тропинок ведет на эту гору, чтобы, поднявшись, нам всем увидеть одну и ту же луну, вспоминаю я.
В какие тонкорунные полотна сплетаются эти паутинные нити: слышно как постукивают деревянные спицы сухих гроз, разрезающие небо мгновенными всполохами… А ты сидишь на Аршане, делаешь книгу поэта Липкина, присланную тебе дочерью Инны Лиснянской – и в голове у тебя ровный и спокойный хоровод звуков и связей, в которым ты слышишь прежде всех прочих – звук своего сердца. Оно не стучит сейчас, а просто живет и дышит.
Живет бурятской степью, дышит пустынным солнцем, слышит дальнее эхо фантомных взрывов и понимает, что все это и происходит – здесь и сейчас, сейчас – и здесь.
***
И уже после Аршана, после верстки, после верст, ведущих через Култукский перестук рельс и всплеск ленивой воды, тебе начинает попадаться число 770 – в номерах телефонов, машин, в рекламах и объявлениях… Оно просто встает перед глазами – и его невозможно не увидеть. Не заметить. Оно для того и обращает на себя внимание, чтобы обнаружить, что число, рожденное из пары – семь раз по десять и семь раз по сто – символизирует полное совершенство цифры семь. И дальше ты читаешь про то, что «в этом заключается намек на духовное очищение разных стран, которое завершает очищение всего мира, созданного за семь дней, во всех его аспектах и проявлениях…»
И это не кажется ни странным, ни выспренним, ни притянутым за уши. Хотя, пожалуй, с точки зрения мировой революции…
Но даже то, что французский спектакль удачно закольцовывается на саму Францию, которая на иврите «царфат», что близко по звучанию к слову «цируф», а оно и есть «очищение», 770…
И я уж не говорю о том, что именно сегодня я взялась за этот текст, в день взятия Бастилии.
***
Дело в том, что все притянуто за уши и – ничто. Все идет в работу. И ничто не случайно внутри узора.
Диалоги, разговоры, монологи, зеленые кузнечики «эссевеновских» самолетов, в одном из которых улетает из Сибири совершенно неожиданный еврейский дядька в широкополой черной шляпе, а из-под ремня торчат веревочки цицит – откуда он вообще взялся в иркутском аэропорту?!! Летит себе сейчас в свой самый надежный в мире Бен-Гурион, который нынешнее лето я не почту своим присутствием.
Но присутствие мое – вот в таком фантасмагорическом почти сплетении-вывязывании персонального узора, где Аршан перетекает в донские степи далекого боя, где гибнет скуластый боец, где его отец еще не знает о его гибели, где… Где-где – в Улан-Удэ. Не все же Караганде отдуваться… И смерть, приходящая неотвратимо к тем, кто встроен в нашу картину мира. И жизнь, рождающаяся во встрече родных рук. Рисунки и версты. Рас-стояния, версты, мили… Франция, цифры, числа…
И наконец – освобождение.
Освобождение – оно всегда наконец.
В том числе – и на конец этого текста.
Tags: 770, Проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments