Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Комаров носа не подточит.

- Вы, Настя, умная женщина, но... - в этом месте последовала томительная пауза.

- Но... - мне только и оставалось, что протянуть выжидательно-вопросительное.

- ...но такая безответственная, - закончил Он, явно, впрочем, желая сказать другое, более резкое и откровенное. И все-таки пожалел меня, «умную женщину» Настю Яровую, которой только и оставалось, что потупить очи долу, или же возвести их к потолку, или куда там еще обычно смотрят провинившиеся ученики?..

Однажды, несколько лет назад, я подарила Ему большую (в смысле длинную) ручку-указку красного цвета - как раз хороший подарок для учителя. Фокус был в том, что красной эта ручка была лишь снаружи, а писала же обыкновенным синим, что в подтексте должно было быть прочитано примерно так: «конечно, Вы учитель, но оценок от вас не жду, потому как цвет пасты в Вашей учительской ручке для этих целей совершенно не подходит».

Паста исписалась, указка осталась. И это правильно и хорошо. Потому как настоящий учитель должен не оценки ставить, а путь указывать.

Мой путь (по Его указке) давно и основательно лежит в сторону навоза, по навозу же проходит, навозом пахнет и прочая, прочая. Таким колоритным словом называется качественный журналистский текст, соответствующий нескольким неписаным правилам:

- содержать достоверную, полезную, поучительную и тому подобную информацию;

- передавать ее интересно и при этом грамотным русским языком;

- делать далеко (или не очень далеко - в зависимости от ситуации) идущие выводы;

- иметь собственное мнение или хотя бы взгляд на то, о чем ведешь свой рассказ.

Хотя, по большому счету, любой «навоз» можно определить проще: правда жизни. Отчего мой журналистский путь вот уже шестой год лежит в поисках оной. С переменным успехом (в смысле и лежит с переменным успехом, и обнаруживает искомую правду).

До того, как прийти в «Труд», я работала в одной газетке, чье название никогда не было на слуху, а после того, как газета сыграла отнюдь не в почтовый ящик, а в строгом соответствии с известной поговоркой, и вообще канула в безвестность. Тем более странным казался тогда телефонный звонок, в котором мне предлагалось встретиться-поговорить с неким Комаровым на предмет плодотворного сотрудничества. Сами посудите: кто такая я, недавняя выпускница филфака, и ЧТО такое газета «Труд»? Конечно, я не могла не согласиться на заманчивое предложение, тем более, что зарплату в газетке не платили уже полгода и улучшений не предвиделось.

Как пишут в исторических хрониках: «На дворе был 1996 год». Точнее самое его новогоднее начало, отчего мой «трудовой» стаж исчисляется прямо с 1 января. Прямо скажем: классическое начало для новой жизни.

И новая жизнь началась.

Конечно, я всегда была (и вероятно, осталась) не без претензий на собственную гениальность, отчего Ему приходилось (и приходится) периодически раскрывать мне глаза, наставлять на путь истинного навоза, а также делать почти отеческое внушение, которое, перефразируя классика, можно обозначить примерно такими словами: «Жизнь нужно описать так, чтобы не было мучительно больно...»

А вот за что - это совсем отдельный разговор. Но прежде прочего - за бесцельно проведенное интервью. Чтобы Он меня учил брать интервью? Да никогда. Но иногда (после очередного провала) Он говорил: «Если не получается у вас сделать интервью по прежней отработанной схеме, так вы сумейте вовремя отвлечься, не зацикливайтесь. Новый ход сразу не придумывается? Отложите материал на время. Но, пожалуйста, не делайте серо, дежурно, плохо.»

Мотать на ус я не могла по причине отсутствия усов. Но запомнить старалась, хоть и не слишком прилежно. (Вообще мне кажется, что прилежный ученик - не более, чем просто устоявшееся выражение, не наполненное практическим смыслом. Потому что лучше всего учатся на собственных ошибках, которых прилежные ученики по определению не совершают. Но может, фраза в этих скобках - лишь для собственного оправдания?)

Тем не менее однажды Он подарил мне «запасные мозги», на тот случай если мои основные придут в полную профнепригодность. «Мозги» я приняла с подобающим ситуации почтением, однако, по беспечности и преступной халатности - не уберегла: их съел сын. (Потому как в качестве мозгов выступало ядро грецкого ореха.) С тех пор время от времени я явственно ощущаю их нехватку.

Но рассчитывать на поблажки и послабления не приходится, ибо «навоз» требуется постоянно, вне зависимости от времени года, политической ситуации и экономического кризиса. А поскольку хороший «навоз» на дороге все-таки не валяется, приходится вынюхивать, высматривать, находиться в постоянном процессе поиска. Хотя Он и считает, что «навоз» - везде, его и искать-то не надо, чуть глубже копни и - навоз!»

Иногда вынюхивать не хочется, тогда я пользуюсь приемом, который хотя официально не запрещен, но негласно - не одобряется. Я перескакиваю с журналистских рельс на окололитературные, передавая Ему на суд всевозможные «рассказики» в более или менее традиционной форме. Таким образом Он знаком с немалой частью моих прозаических попыток, которые прорастают как сорняки на благодатной унавоженной почве моих профессиональных обязанностей. Отчего обязанности, естественно, не выполняются. Когда все возможные пределы терпения истончаются и иссякают, Он говорит, например, такую фразу: «Я же не могу сам лечь на газетную полосу!» В переводе на общепринятый это означает: «Может быть хватит уже!? Пора, наконец, и делом заняться». После чего мне с небывалым рвением приходится зарываться в «навоз», ибо в гневе Он страшен.

«Как!? Ты все еще работаешь с Комаровым?! Уже пять лет??!!» - спрашивают с нескрываемым удивлением меня журналистские знакомые, по мнению которых с Комаровым работать, да еще так долго, просто невозможно. Потому что у него слишком высокие требования к качеству журналистского текста. Потому что в отношении многих вещей он принципиален и безапелляционен. Потому что он говорит то, что думает. Потому что он никогда и ни для кого не был «удобным», а был самим собой. Таких обычно не любят. А уж в журналисте это качество, особенно в последнее время, вообще не популярно. Ведь журналистика - продажна, а все журналисты - куплены. Так принято считать. И что самое грустное, во многих случаях так и есть на самом деле.

Но мне не хотелось бы сейчас забираться в эти дебри околожурналистского политеса, тем более, что речь не о них и даже не о журналистике, как таковой, а о Нем. «И это все о нем». Ибо говорить об учителях, и не вспомнить...

«По сути мне нечему вас учить,» - сказал Он как-то, надев на себя маску «замшелого коллеги». Мне, конечно, пришлось согласиться (я с Ним всегда соглашаюсь) и в срочном порядке переименовать возвышенное звание «мэтра» в «мэтр с кепкой», поскольку кепка у него есть, а кепка, как известно каждому москвичу, совершенно демократичный головной убор.

А что касается «соглашательной» позиции, то здесь дела обстоят так. Во-первых, Его претензии к конкретному тексту или же к моей общей поведенческой позиции на данный момент, как правило, всегда обоснованны и не беспочвенны. Во-вторых, даже если они на первый взгляд кажутся не обоснованными и беспочвенными, все равно в последствии оказывается, что и основание, и почва были. В-третьих, если почвы с основанием все же нет, то - на то я и «умная женщина» (без ложной скромности), чтобы удержать ситуацию в нужном русле. Опять же капитан корабля все-таки Он, а я - всего лишь матрос, член команды, который обязан слушать своего капитана, иначе корабль далеко не уплывет.

Хорошо, когда найдешь своего капитана. Не только потому, что он всегда твердо знает «куда нам плыть», а еще и потому, что он заботится о матросах.

Однажды Он вместе с директором спасал меня от недовольных представителей одной известной торговой компании, которым не понравилось изобличительное содержание моего скромного текста. В другой раз, когда мы с Ним присутствовали на одном мероприятии наградного характера (награждали в том числе и меня по случаю победы в конкурсе, на участии в котором, кстати сказать, Он и настоял), Он отдал мне свой бутерброд с красной икрой, завидев мой неподдельный интерес к этому гастрономическому изыску. Еще Он дарил мне пачки белой бумаги, не без намека, что вся она будет заполняться на благо газеты «Труд». И ручки он мне дарил с той же самой целью. И аудиокассеты с Мусоргским, Шопеном и Моцартом, после того, как я неосторожно призналась в собственной любви к Пугачевой.

Я тоже что-то дарила в ответ, иногда не без заковыристого ехидства: мол, знай наших. «Наших» Он знал, причем настолько хорошо, что даже стал крестным отцом моего второго сына. И наверное, дело тут не только в том, что мы уже достаточно друг друга знаем и отношения «учитель-ученик» постепенно переходят в более ровные - «коллегиальные». Он так и будет - учитель, потому что учиться надо всегда, а таким «безответственным» как я - тем более.

... На пятом курсе перед дипломом мы сдавали госэкзамен по журналистике. Комиссию собирали не только из преподавателей кафедры, но также приглашали действующих «мастеров пера и печатной машинки». Был там и тогдашний председатель журналистского союза, и другие «важняки».

- Самая страшная - это Каминская из «Восточки», - нашептывали однокурсники, находясь в состоянии предэкзаменационного мандража, - Она знаете какая! У-у-у! А-а-а!..

Не знаю уж, отчего ее так боялись. Видно, были основания. Потом пронесся облегченный слух: «Каминской не будет! Вместо нее какой-то Комаров!»

«Какого-то Комарова» никто уже, естественно, не боялся. И зря. Потому что вопросы он задавал не по билету, а «по жизни». А на такие вопросы всегда сложнее отвечать. Потому что ни в одном учебнике не прочитаешь «собственного мнения по...»

Иногда мне кажется, что для Него это и есть самое важное в журналистике: во всем, даже в самой малой малости, сохранить собственное мнение, незашоренный взгляд. Не поддаться искушению преукрасить ради красного словца. Не побояться сказать свое «нет», когда все говорят «да». Оттого с Ним непросто работать - такого же подхода к жизни и журналистике он требует и от окружающих.

Но разве мне непросто с Ним работать? Не бывало такого. Просто из раза в раз я испытываю волнение разной степени тяжести, когда отсылаю ему готовый текст. Вот и сейчас - разве можно без дрожи в коленках и в голосе ждать реакции на сей опус, который мало того, что (наверняка!) уже пестрит уверенной правкой, так еще и о Нем самом. Неслыханная дерзость, одним словом. Отчего же я осмеливаюсь на эту дерзость?

В школе мне повезло учиться у Александры Тимофеевны Маслаковой, в университете - у Идеи Михайловны Бобровой. Продолжая эту цепочку, которая прерваться не может (почему - скажу ниже), среди старших журналистских товарищей на роль наставника на путь истины претендует лишь одна фамилия, а вместе с ней и человек. Собственный корреспондент газеты «Труд» Алексей Комаров (собственной персоной), мой непосредственный начальник и глава нашего небольшого трудового коллектива.

Теперь о непрерывности учительской цепочки. Нет плохих учителей, есть нерадивые ученики, которые не могут или не хотят извлечь правильный и необходимый урок из самого процесса обучения. Мастера дзэн-буддизма по этому же поводу говорят так: «Когда ученик будет готов, учитель появится». Эта фраза имеет два значения: вы начнете учиться, когда ваш разум будет готов начать учиться, и тогда учителя будут встречаться повсюду. Затем, когда вы узнаете достаточно, учитель появится внутри вас, и вы сами начнете направлять других. И потому учительская цепочка - непрерывна. В данный момент мой сэнсэй (коль уж мы заговорили про буддизм) - Комаров, который уж в этом-то деле носа не подточит.

Между прочим, слово «сэнсэй» буквально переводится с японского, как «тот, кто ушел раньше». По большой журналистской дороге в поисках «навоза» Комаров ушел раньше меня лет на двадцать. Мне его, конечно, не догнать. С другой стороны - я иду совсем по другой дороге. Хоть и указанной им.

Конечно, велика вероятность того, что этот материал о самом себе, Он посчитает за извращенный льстивый подхалимаж. Однако и на это у меня готов ответ: «Умные женщины, Алексей Викторович, никогда не опускаются до лести и подхалимства. Потому что они все-таки выше этого. Безответственные - тем более, потому что у них голова всегда забита не тем (и уж, конечно, не навозом). Вот и получается, что это всего навсего - правда жизни в чистом виде.»

Ну чем не навоз?

Из неопубликованного, осень 2001 г.

Tags: Колхоз
Subscribe

  • Компания по сдвигу гор

    То, с чем я совпала на нынешнюю осень. То, о чем я думаю, переживаю и волнуюсь. То, над чем работаю внутри себя и чего хочу. Все мысли вразброс и в…

  • Эпизод 38: вечерняя мысль про круги

    Людям нужно прибиваться друг к другу. Сбиваться в кучи, в стаи, в снежные комы, в сообщества, в метельные вихри, лепиться друг к другу капельками…

  • Эпизод 37: крик о любви

    Зелий Смехов. Мила со стрекозой Есть важный момент, который хорошо бы иметь в виду всем дилетантам: до тех пор, пока ты это делаешь в стол,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments