Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Лагуна

Прошел почти месяц, а мне все думалось: как же так? Почему же я не исполнила свою мечту-план? Почему не проснулась утром 1 марта в одной из венецианских гостиниц, не раздвинула пыльные плюшевые шторы, чтобы увидеть зеленую грязноватую воду узкой улицы, услышать запах прелого дерева и прибрежной тины и выдохнуть из себя еще вчерашние сибирские стынь и мороз, чтобы освободить легкие для адриатической весенней свежести…
Самой себе я оправдалась тем, что - сколько же можно? Так не честно: Париж в декабре – уже более, чем достаточно по деньгам и по справедливости. Дети, уже отравленные духом путешествий, вынуждены сидеть на месте, в то время, как мать.
Все неправда. Все большая простая и строгая неправда. Ведь я знаю за собой: если бы это в самом деле было надо, нужно, (в значении – хочется ТАК и невозможно БЕЗ), я бы сидела на Сан-Марко, как тринадцать лет назад, и молодой официантик с анекдотично-тонкой ниточкой усиков под итальянским носом трогал бы меня за плечо и негромко говорил над ухом: «синьора, ду нот слиппин…»
Так что же это было? Вернее, НЕ было. Нельзя сказать, что я мучаюсь в поисках ответа, потому что, по большому счету, и вопроса-то особого нет. Ведь это история немного из серии «расскажи Богу о своих планах». В 2013 году под звуки собственных бравурных маршей, будучи очередным властелином мира, я провозгласила громогласно: знаешь, что?! А вот следующий день рождения, в 2016-м, я встречу в Венеции!
Это было гордо и звонко. Почти до гордыни, нельзя не признать. В январе я сидела на сайте «авиасейлс», пролистывала варианты Иркутск – Марко Поло. Были вполне ничего себе. Но рука не нажимала на кнопку «купить билет».
Не в деньгах. Не в них – тем более, когда их и нет особо – дело. Как-то выкрутиться, ужаться, взять на себя дополнительную ответственность, как-то объяснить своему телу-организму, что примат души – он и ему, телу, будет полезен… А дальше – дело техники. Не хочу про это. Скучно. Хороший мотиватор встретился как-то на схожую тему: работа – не волк, а – ворк. Волк – это прогулка.
Жизнь ведь тоже, в некотором смысле, прогулка.
Потом у Бубера я прочитала притчу, смысл которой явствен, но пока мною так и не понят до конца. Вернее, именно концовка ставит меня в тупик непонимания. Хотя…
Но сначала притча:
«Один хасид Люблинского равви постился однажды от субботы до субботы. Накануне субботы он почувствовал такую сильную жажду, что едва не умер. Пошел он к колодцу и уже хотел напиться, но подумал, что, не желая потерпеть немного до наступления субботы, губит весь недельный пост. Переборов себя, он не стал пить и отошел от колодца. И тут охватило его чувство гордости за то, что он устоял перед таким искушением. Но, обдумав все, затем решил: «Лучше пойду и напьюсь, чем дам гордости завладеть моим сердцем». И пошел к колодцу. Но как только зачерпнул воды, жажда прошла. С наступлением субботы он пошел в дом учителя, и, как только переступил порог, равви крикнул ему: «Лоскутное одеяло!»
Что это значит – лоскутное одеяло - я не знаю. Но давно уже определившись с тем, что не только книги идут к нам в руки в единственно нужный для того момент, но и все, что в них написано – написано именно для нас и содержит все необходимые нам ответы, - я понимаю, о чем здесь речь! Ведь лоскутное одеяло – это мой любимейший образ и мой главный жанр: когда из малых разнородных кусочков ты составляешь целое, единое. Оно может быть излишне ярким и пестрым, но зато – греет и его можно разглядывать бесконечно, обнаруживая новые узоры. И читать – с любого места!
Люблинский ребе крикнул мне: внимание! Не пропусти эту историю, она – специально для тебя!
В данный момент – это именно так. И хотя я догадываюсь, что смысл может лежать на поверхности (просто у меня нет знаний или чутья, чтобы его опознать) или, наоборот – запрятан глубоко и являет собой по-настоящему тайное знание. Но даже если мне кто-нибудь объяснит смысл финальных слов (буду признательна), это ничего не изменит: притча, пришедшая ко мне зимой 2016 года, когда я собиралась в Венецию, уже сказала во мне свое слово: гордыня.
Умение держать слово – бесспорно, хорошая штука. Данное самому себе – тем более (а то частенько получается: я – хозяин своему слову: сам дал, сам и обратно забрал).
Все зыбко и неявно… Но некоторые вещи не делаются любой ценой. Потому что, может быть, не время и не место. Именно для тебя. Конечно, если обещание твое касается не только тебя – тем больнее и острее вдруг осознанная невозможность… И в попытке хоть как-то хоть что-то исправить, хоть чем-то оправдать себя обычно ломаешь столько дров, нарушая важные балансы и разрушая чужие варианты… А ведь чутье говорит тебе! Да только ты не слушаешь его, потому что слишком сильно упоен своей гордыней, что смог победить гордыню (второй уровень осознанности данной конкретной притчи в действии).
Но вся штука в том, что даже это еще не конец. Всегда – вот только не можно, а нужно – начинать заново. Каждый шаг – первый. Даже второй шаг, повторный, даже если он начинается с отрицательной позиции и сначала надо дойти еще до нуля, а только после него начинать выкарабкиваться…
Поеду ли я когда-нибудь в Венецию. Я, как я, – может, и нет. Откуда мне знать?.. Просто количество вариантов (борхесовских расходящихся тропок) уже не поддается классификации. Лакун в самоидентификации  обнаруживается с каждым (первым) шагом все больше. Способы их заполнения – все причудливее. Как можно заполнить то, что не существует?.. В моем языке отсутствует слово, которым все происходящее можно хотя бы примерно обозначить.
С одной стороны это безнадежный пастернаковский февраль, с другой – ахмадуллинское 29-е число (тот лишний день, который нам дается, как полагают люди, не к добру…), с третьей, четвертой, пятой, десятой – невообразимое желание чуда. Вернее, не самого чуда, как такового, а способности его воспринимать и сознавать.
…Как-то я рассматривала ивритские буквы и две из них, стоящие рядом (ламед и бет), вдруг смогла прочитать в слово: лев. А дальше оказалось интересно. Когда я писала первую израильскую книгу (Душа номер 32), читала про гематрию, потому знала, что число 32 буквенно записывается: ламед бет. 32 – это ламед-бет, лев. Лев – это сердце.
Почему эта очевидность открылась мне только спустя четыре года? Значит ли это, что кобенковский «час листа» надо ждать спокойно и терпеливо, и где-то даже неторопливо ждать, не подгоняя, потому что таков и есть смысл заполнения собственных лакун.
Всю осень и предзимье я заполняла себя Бродским, готовясь ко встрече с городом, где, само собой, бродит кошка с его глазами… А потом взяла, все разрушила, пошла к колодцу и стала пить жадно, наплевав даже на гордыню… И улетела в Иерусалим.
Потому что там – сердце.
Что остается мне сейчас от Венеции, от мечты, от моего лоскутного одеяла… Только сделать глухой и тихий «к» - звонким и твердым!
Так лакуна превращается в лагуну.
Вчитываешься в него сжатым горлом – хотеть и не мочь читать вслух… Есть ли, при таком раскладе, завтра…
И уж тем более – не до послезавтра.
Собственно, больше ни слова нельзя сказать, потому что он тут все уже и сказал, ровно о том, о чем ты только что своей неумелой колченогой прозой…


      I
   Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
   толкуют в холле о муках крестных;
      пансион "Аккадемиа" вместе со
   всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
   телевизора; сунув гроссбух под локоть,
      клерк поворачивает колесо.

      II

   И восходит в свой номер на борт по трапу
   постоялец, несущий в кармане граппу,
      совершенный никто, человек в плаще,
   потерявший память, отчизну, сына;
   по горбу его плачет в лесах осина,
      если кто-то плачет о нем вообще.

      III

   Венецийских церквей, как сервизов чайных,
   слышен звон в коробке из-под случайных
      жизней. Бронзовый осьминог
   люстры в трельяже, заросшем ряской,
   лижет набрякший слезами, лаской,
      грязными снами сырой станок.

      IV

   Адриатика ночью восточным ветром
   канал наполняет, как ванну, с верхом,
      лодки качает, как люльки; фиш,
   а не вол в изголовьи встает ночами,
   и звезда морская в окне лучами
      штору шевелит, покуда спишь.

      V

   Так и будем жить, заливая мертвой
   водой стеклянной графина мокрый
      пламень граппы, кромсая леща, а не
   птицу-гуся, чтобы нас насытил
   предок хордовый Твой, Спаситель,
      зимней ночью в сырой стране.

      VI

   Рождество без снега, шаров и ели,
   у моря, стесненного картой в теле;
      створку моллюска пустив ко дну,
   пряча лицо, но спиной пленяя,
   Время выходит из волн, меняя
      стрелку на башне -- ее одну.

      VII

   Тонущий город, где твердый разум
   внезапно становится мокрым глазом,
      где сфинксов северных южный брат,
   знающий грамоте лев крылатый,
   книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
      в плеске зеркал захлебнуться рад.

      VIII

   Гондолу бьет о гнилые сваи.
   Звук отрицает себя, слова и
      слух; а также державу ту,
   где руки тянутся хвойным лесом
   перед мелким, но хищным бесом
      и слюну леденит во рту.

     IX

   Скрестим же с левой, вобравшей когти,
   правую лапу, согнувши в локте;
      жест получим, похожий на
   молот в серпе, -- и, как чорт Солохе,
   храбро покажем его эпохе,
      принявшей образ дурного сна.

      X

   Тело в плаще обживает сферы,
   где у Софии, Надежды, Веры
      и Любви нет грядущего, но всегда
   есть настоящее, сколь бы горек
   не был вкус поцелуев эбре' и гоек,
      и города, где стопа следа

      XI

   не оставляет -- как челн на глади
   водной, любое пространство сзади,
      взятое в цифрах, сводя к нулю --
   не оставляет следов глубоких
   на площадях, как "прощай" широких,
      в улицах узких, как звук "люблю".

      XII

   Шпили, колонны, резьба, лепнина
   арок, мостов и дворцов; взгляни на-
      верх: увидишь улыбку льва
   на охваченной ветров, как платьем, башне,
   несокрушимой, как злак вне пашни,
      с поясом времени вместо рва.

      XIII

   Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
   лицом, сравнимым во тьме со снятым
      с безымянного пальца кольцом, грызя
   ноготь, смотрит, объят покоем,
   в то "никуда", задержаться в коем
      мысли можно, зрачку -- нельзя.

      XIV

  Там, за нигде, за его пределом
   -- черным, бесцветным, возможно, белым --
      есть какая-то вещь, предмет.
   Может быть, тело. В эпоху тренья
   скорость света есть скорость зренья;
      даже тогда, когда света нет.
(Бродский)
Tags: 11, temple, Посевы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments