Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Мои одиннадцать лет

Параллельные реальности множатся, хорошо это или плохо – не могу определиться. Известное дело: Борхес ненавидел зеркала и совокупления, потому что они увеличивают количество людей. Всегда ли мир равен человеку – тот еще вопрос. Но человек, равный миру, - обычно тот еще ответ. Мир, познаваемый через людей… Безусловно, и через события, и ощущения, и откровения, и даже откровенности.
Я смотрю на чуть подвядший гиацинт – он все же меня дождался. Подаренный мне на 29-е число, он расцвел без меня – сыновья поливали его и вот, спустя две недели, я смотрю на его бледно-розовые соцветия, в каждом из которых тоже спрятано по тайне.
Узор усложняется, уплотняется. Это уже не клубок событий, но причудливо вывязанные косы, состоящие сплошь из лицевых, изнаночных, с накидом, а так же – с поворотом и с прискоком, и с разбегу и на месте, и двумя ногами вместе… Крепко ли я стою на этой земле, двумя ли ногами… Ничего не приходит на ум, кроме пошлого анекдота про поручика Ржевского, который объяснял наивной Наташе Ростовой, где находится Бологое... Но есть в этой пошлости какая-то сермяжная правда: и не столько про Бологое, сколько в развитии темы, о чем еще Марина написала бессмертное: «Оттого что я на земле стою – лишь одной ногой…»
В том и дело, что я укрепилась в мысли, что мне приходится стоять на двух ногах, перекинутых через пространства. Иногда после самолета, где-нибудь через пару часов вдруг тебя немного взбалтывает – земля на мгновение уплывает из-под ног, превращаясь в вязкий кисель, голова уплывает следом сквозь кисельный же воздух. Потом это проходит. Но пока земля под ногами и воздух вот так ирреальны и зыбки, можно попробовать записать.
«Оттого что я тебе спою – как никто другой…»
***
Сын подарил мне на 29-е февраля открытку с двумя домами, похожими на число одиннадцать. Две, устремленные ввысь многоэтажки (как многоходовки!) и, само собой, самолет – на фоне восходящего (или закатного?) солнца. Одиннадцать, конечно, взялось не случайно, ибо за все время моего пребывания на этой Земле в нынешнем виде 29-е число месяца февраля пришло в мир одиннадцатый раз. Поэтому я мыслю четырехлетиями. Раньше думала, что полный цикл моей жизни – восемь лет (первые четыре – на подъем, последующие – на спад), сейчас переиграла собственный сценарий и решила, что отныне период надо уплотнить. А коль скоро спады ничуть не менее важны, чем падения, нельзя от них отказываться вовсе. Просто с точки зрения хронометража все должно случаться быстрее.
Человек, конечно, предполагает…
Первое четырехлетие в моей жизни – это баба Катя, деда Валя (тогда мы жили все вместе), а еще дядька – мамин брат, - с которым мы пели под гитару «черного ворона», «окрасился месяц багрянцем», «там вдали за рекой», «как молоды мы были»… Он же научил меня играть в шахматы. Именно в таком полумладенческом возрасте. Я прекрасно помню деревянную доску с бело-зелеными квадратами, костяных коней и пешек, у которых отклеивались бархатные кружки оснований, отчего можно было заглянуть в пешкино нутро. Нутро было пустое – дырка и ничего больше.
Второе четырехлетие – школа и первая (во втором классе) настоящая дружба-любовь. Его звали Женя, мы сидели на одной партой… Потом построили новую школу, куда перебросили половину учеников, и пути наши разошлись.
Три «года» пришлись на двенадцать лет. Пионеры юные (головы чугунные), учительница Саламандра, которая меня называла Настенькой, лыжная секция, младший брат, с которым надо было сидеть после школы… Помню, как ко мне в гости приходили одноклассницы (я же не могла идти гулять и оставлять брата одного!), и мы угощались самыми вкусными бутербродами: на черный хлеб из стеклянной узкогорлой бутылки вываливался плотным комком болгарский кетчуп. И бразильский кофе «Пеле» - в коричневой стеклянной банке с красной крышкой…
В шестнадцать лет у меня уже была гитара. Увлечение бардами. Первый главный непререкаемый авторитет – Высоцкий. Первый настоящий поцелуй. Твердая уверенность пойти в педагогический. И в то же время – первая публикация в газете (главснабовская многотиражка «За эффективность снабжения»), почетное звание внештатного корреспондента, гонорары, которые платили раз в месяц, за ними нужно было приезжать в редакцию и расписываться в ведомости (все слова – внештатник, гонорар, редакция, ведомость – звучали музыкой).
Пятая четырехлетка – два равновеликих события: университет и рождение сына. Замужество вроде как должно бы идти раньше, среди прочих равных. Но вернее сказать, что оно вообще стоит особняком. И ему лучше бы отдать промежуток между двадцатью и двадцати четырьмя годами, когда была съемная квартира, подрастающий сын, мы учились жить и быть вместе. И даже вполне себе научились.
Шестой «день рождения» был отмечен эпохальным переворотом (или лучше сказать поворотом) судьбы. В мою жизнь пришли скауты, а вместе с ними многие люди, определившие мою жизнь на годы вперед: и в профессии, и в творчестве, и в человеческих очарованностях. И определяющие ее до сих пор. Все мои самые крепкие и важные дружбы – из той шестой четырехлетки.
Двадцать восемь лет – второй сын. Первые серьезные кризисы: личные, семейные… Эпоха уходов отовсюду. Эпоха приходов в никуда.
Восьмая четырехлетка – третий сын. Все меньше знаю, все больше умею. Не хвастовство и не поза. Кризис жанра. Усугубление толстовского «рука пишущего стоит руки пашущего».
Тридцать шесть лет - первая книжка. Отсюда начался новый этап в жизни и творчестве (прошу прощения за кондовый соцреалистический пафос – его не изжила до сих пор, надеюсь, все еще впереди… а может, и не изживу никогда – превращу в свою особенность, которая постепенно станет старческой…).
Десятая четырехлетка – прощание славянки. Попытки партнерского участия в бизнесе. Здесь же – первые крупномасштабные социальные проекты. (Недавно посчитала: за последние семь лет в проектах, так или иначе, приняли участие более семи тысяч школьников со всей области. А если сюда добавить еще и всякие полиграфические игрушки…) Окончательный уход в свободное плавание – в виде ИП.
Следующие четыре года, завершившиеся одиннадцатым (сорок четвертым) днем рождения, дали мне Израиль. А также Прагу, Париж, каплю Афин…
Тогда, в декабрьских Афинах образца 2015 года, куда я прилетела из Парижа, со мной случилось стихотворение.
***
А может я все же умерла там, в Афинах
На земле древнего мира, который предполагал множественность богов
Передающих нам простым смертным не только жизненные линии
Но и не укладывающуюся ни в какие гекзаметры и дактили любовь
А может тот человек за стойкой все же вызвал мне доктора
И тот примчался на машине в сопровождении нимф, плеяд, медсестер
И быстро-быстро вскрыл мне мое хрипящее, задыхающееся горло
И впустил в меня воздух напрямую и руки надо мной простер
А может та гречанка в бежевом кардигане
Продолжала бы голову мою удерживать и твердила бы свое «хелп»
А я ничего бы не помнила и только кровь стихами
Из меня выходила бы там, на греческой земле
Может быть, этот сюжет прощальный афинский
Развернулся бы именно так. И как знать – никакого может быть, может, и нет
И в параллельной реальности, я все-таки умираю на руках Париса
И не успеваю никому передать привет…

1 марта 2016 года начался мой двенадцатый жизненный этап, если раскладывать по полочкам хронологий с попытками привести к високосному знаменателю.
В некотором смысле я ощущаю, что афинская «смерть» во мне все же случилась: что-то ушло безвозвратно, осталось в тех одиннадцати четырехлетках, во время которых я стала тем, кем стала.
(По крайней мере, я так думала до вчерашнего дня…)

Хорошо просыпаться в начало новой жизни в новое. Не просто в новый день, а в такое его состояние, которое выхватывает тебя из привычного круга и подчиняет своей воле. Пускай не совсем неожиданной для тебя, а где-то в чем-то даже тобой инициированной, но – тем не менее. Любые человеческие инициативы начинаются с персонального мотивированного или немотивированного «хочу». Впрочем, тут никакой разницы: можешь ты объяснить природу своих желаний или они иррациональны – главное, чтобы получилось.
И вот так, на волне данного конкретного «хочу» (писать эти слова дальше), вдруг врывается в меня – а то и не врывается! А падает гильотинным ножом, и становится буквально «как отрезало» - НЕ хочу.
Не хочу писать дальше.
Не могу продолжать эту мысль.
Не готова вести начавшуюся было параллель от аэропорта в Афинах к аэропорту в Шереметьево.
Надоело. И в дело вступает мое любимое: оборвать на полусло…
(Может быть, когда-нибудь, позже… Это я так себя утешаю. Потому что, как там говорил зять теще, шевельнувшейся в гробу?
Вот именно…
Потому я решаю прямо сейчас составить конкуренцию Бернару Верберу, у книг которого, на мой взгляд, фантастически бездарные финалы! А поскольку проблема литературного финала с некоторых пор занимает меня – как, например, у Агнона, - я не могу не поупражняться прямо здесь и сейчас. На этом тексте. Привести его к заветной точке, так толком и не начав.
Мне кажется, этот прием еще скажет свое слово в постпостмодернистской литературе:))
Tags: 11, temple, Посевы
Subscribe

  • Хватит уже смотреть хорошее кино

    Майкл Колинз (Нил Джордан, 1996) Вожделение (Энг Ли, 2007) Перед дождем (Мильчо Манчевский, 1994) - вот из-за этого фильма о конфликте в Македонии…

  • Три фильма

    Из трех - два венецианских. Опять же из трех - один совершенно фантастический. детектив Бессонница с Алем Пачино и Робином Уильмсом в нехарактерной…

  • Минутка (длиною в половину дня) ностальгии

    Субботу неожиданно и спонтанно решено было посвятить советскому кинематографу. В итоге практически без пауз были пересмотрены Покровские ворота,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments