Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Перевал контрастов

В юности мы ходили в Саяны в походы. В том числе – в верховья Белого Иркута на перевал Контрастов. Говорят, что он называется так потому, что погода там меняется даже не в одночасье. Поход наш был зимний, я мало что помню – цепочку из людей в самодельных анараках из красной или синей плащевки, с принайтованными к верхним клапанам телогрейками. Рюкзак на алюминиевой раме.
Кстати, было это сравнительно недавно – конец 80-х – начало 90-х, никакой вопиющей древности.
Слушаю БГ, альбом девятилетней давности. БГ в своем репертуаре: не особенно и пророчествует в интонации, скорее, свидетельствует. Констатирует факт:
«Пахнет застарелой бедой…»

И чуть дальше – с обреченным повышением градуса:

«Над скудной землей бешено кричит воронье
Над ними синева, но они никуда не взлетят
У каждого судьба, у каждого что-то свое,
Они не выйдут из клетки,
Потому что они не хотят…»

Была сегодня в музее. Музей должен быть хорош тем, что он – не меняется. Что с закрытыми глазами ты можешь идти, открывая их вдруг и удовлетворяясь тем, что на том же самом месте, что и двадцать лет назад – и Одигитрия в первом зале, и Державин во втором, и Неудавшееся свидание в неприметном уголке у окна, и фарфоровый гарднеровский писающий мальчик. И пол должен скрипеть привычно. И солнце - бликовать на лаковой поверхности в сеточке кракелюр. И обезьяны на входе – а как же?!
Что сказать. Музей по-прежнему хорош. И в своей бордовой привычности залов Западноевропейского искусства, которое было чуть более обширно представлено недавней выставкой «из запасников». Сама выставка разместилась там, где раньше экспонировалось советское искусство, включая детскую филологическую радость от названия: входишь в зал, бросаешь взгляд налево и – вот она, большая, привычная висит – «Село Большая Пысса» (интернет говорит, что это художник Стожаров).
В общем, Пысса пока спрятана в запасники (справедливости ради – давно уже в этом центральном зале не висит советское искусство), а на ее место водрузились мастера 18-19-начала 20 веков, Западная Европа во всей красе. Барбизонцам, как говорится, наш физкультпривет!
Не то что бы гора родила мышь (на афише жемчужные имена Моне и Писсаро выделены так, чтобы бросались в глаза – ход оправданный: на Моне народ не то чтобы совсем уж «попрет», но не упустит возможности в очередной раз поразмышлять про Мане, про «Завтрак на траве», чтобы знающе спохватиться про культурную разницу между Эдуардом и Клодом – к последнему как раз «Завтрак…» не имеет никакого отношения…), опять же не размером славен художник (вспомним Зураба нашего Константиновича!), но масштабом…
… И тут же, для выпуклости: неприметный (по размеру) есть в основной коллекции Коровин. Смотришь на его Тифлис и мечтаешь о древней Колхиде: «Мы вольные птицы; пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора…» - это, конечно, не Михаил Юрьевич более привычный в данном контексте, но и пушкинский Узник тут к месту.
Узник, да…
Вот я представляю: в 1901 году Моне пишет «Чайки. Темза. Парламент» (не реплика ли – в том числе! – у Литвиновой «Небо. Девушка. Самолет»? Понятно, что нет! Но ведь в том числе и в этом прелесть и приятная гимнастика для поддержания причинно-следственных связей в надлежащей гибкости. Разве искусство и – в том числе! – не для этого?) Кто-то где-то как-то покупает его работу, уже зная, что это и есть импрессионизм – термин появился уже в 1872 году, хотя изначально и звучал пренебрежительно, - но еще не представляя, скорее всего, КТО таков Моне, ведь свои Кувшинки для музея Оранжери он напишет лишь спустя двадцать лет!
… специально под них в Оранжери были построены два овальных зала. Банкетки в самом центре – садись и верти головой. Или, что лучше, как Маленький принц смотрел закат: пересаживайся медленно по кругу. Можно и ближе подойти – почему нет? Но импрессионистов ведь нос к носу не смотрят, здесь ведь важнее уловить воздух и свет, которые и составляют их отличительную особенность: воздух и свет, которые живут меж мазками
В Оранжери – потрясающая коллекция. И нет ничего – кроме Кувшинок. Как описывал мистер Бин в одноименном фильме картину «Мать Уистлера»? «Нууууу… во-первых, она большая. Ведь если бы она была маленькая, ее бы никто не заметил!» (Из-за этого полотна, которое находится в музее Д Орсэ, мои сыновья сказали: не зря летала в Париж!) То же самое с Кувшинками.
То же да не тоже (разницу улавливают не только филологи, не так ли?)
Но – магия имени безусловна. Моне в Иркутском музее из запасников!! Писсаро!!! Чуть менее известный Бело, зато настолько классический пример увлечения французов средневековым востоком – всплеск интереса к исламу в жанровых сценах наблюдался в середине 19 века. И вот тебе «Гарем» - во всей красе и красно-золотой пышности. Как они вообще оказались в Иркутске, где единственным традиционным светочем были декабристы? Оно, конечно, спасибо Владимиру Платоновичу Сукачеву, хотя я и не уверена, что к приобретению Моне и Писсаро он приложил свою руку – градоначальник был известен приверженностью к русскому искусству (хотя, говорят, охотно заказывал копии с известных полотен, что для него и делали в Галерее Уффици).
Ну, неважно. В конце концов, в самом деле, неважно – как попали к нам работы, важно, что они есть. Правда, с точки зрения масштаба и перспективы они тут немножечко в ссылке.
А может, и не немножечко.
«В ходе экскурсии, - слышу я голос экскурсовода, что пробивается через привычный гул-жужжание подрастающего поколения, ртутными шариками раскатившегося по залу, - я буду мучить вас вопросами и загадками. Потому что искусство – оно загадочное…»
Лучше, как говорится, не скажешь.
Помню, в Дрездене рядом с Сикстинской мадонной экскурсовод привычно отвечала на стандартный вопрос очередной группы любителей искусства: а сколько она стоит сегодня на наши деньги?
Вопрос, как говорится, абсолютно легитимный. И ничем не хуже любого другого вопроса из серии «а теперь перенесемся в правый верхний угол картины». Не про то речь.
… Слушай, написала я письмо своей знакомой, которая в очередной раз перечислила мне деньги на очередной мой проект из серии полубезумных (в данном случае читай: некоммерческих, которые во времена кризиса по умолчанию должны сворачиваться в первую же очередь), - скажи мне: почему ты мне помогаешь?
«Просто я тебя прекрасно понимаю, - написала знакомая в ответ. - Мы же сами по безумным идеям мастера, я знаю, что это такое и каково это! А с воспитательной точки зрения - действительно - эта книга хороша! Идея прекрасна - объединиться своей деревней, посёлком. Вот нам бы, Настя, городом объединиться. Но, глядишь, поднатореем на небольших проектах и забабахаем что-нибудь масштабное, согласна? И людей ещё хочется поддержать, огонь их творческий…»
Это – да. Это я понимаю. Можно жить в Сибири, и не жить в ссылке. Вот, например, Писсаро или Моне со своим «Парламентом…» - разве они тут у нас в ссылке?
А мы потом выходим, накормив глаза светом и цветом, и садимся в автобус, например, 80-го маршрута… И едем мимо билбордов, где обещается в БайкалБизнесЦентре концерт Жеки (заказ столиков, телефон…). Нет-нет, конечно, можно не на Жеку и не в самый крутой местный ББЦ, а например, как раз на БГ, с которого мы начали – подозреваю, он обязательно что-нибудь из «Соли» будет петь и из «Лошади белой» - как же в «Дикой лошади» и без нее?
«Рюмка водки на столе…» - надрывается радио у водителя. Я же говорю, Жека, ну! В БайкалБизнесЦентре! Нам ли быть в печали, когда несколько лет назад уже случился прецедент в виде группы «Бутырка» в областной филармонии.
Иркутск – город столичный (и добавим сибирского шику – в виде местного самобытного артикля «чо»). У нас Моне есть с Репиным. У нас искусство загадошное. А у Жеки – чо! – своя аудитория. Кому мешает? Тебе мешает – так, блин, не слушай! Не любо, как говорится. И дальше по тексту – врать не мешай. Все должно быть: и позы, и суши, и шансон, и классика, и импрессионисты, и графитчики, и пятое, и десятое…
Согласна. Только при всей этой солянке я не вижу главного: с кем объединяться, Света? С кем, на чем и как?
Хотя, безусловно, город, в котором в свое время родились и жили такие люди, как Сукачев, вполне может найти достойные точки соприкосновения… Правда, окончил свои дни Владимир Платонович далеко не в Иркутске.
«Только не люби никого кроме меня, пожалуйста, иначе я умру», - говорит героиня фильма Ренаты Литвиновой. Вот этот максимализм мне близок и понятен больше, и кажется более честным и настоящим, чем все эти половинчатые позиции с правом на жизнь для всего подряд!
У нас тут – да. Такое право на все подряд есть. Потому что психология и менталитет соответствующие, со времен декабристов (чуть было не написала хрестоматийное «и покоренья Крыма»… ох, грехи наши тяжкие…). И все-таки – даже мы и даже тут, под «рюмку водки на столе», трясясь в прокуренном вагоне (он стал бездомным и смиренным), оскальзываясь на ледяных наростах, опасаясь, что «снег башка попадет» имеем возможность видеть великое и подлинное. Настоящее. И Полянский вот снова в филармонию приезжает! И музей свои запасники открыл. И кое в чем все же можно прыгнуть выше головы.
А иначе…
Нет. Весь я не умру (цитировать, так цитировать!)

Вот и ответ от классика:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокой век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.

Хотя мне больше по душе финальная строфа.
Такой вот перевал контрастов.
Tags: temple
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments