Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Non, je ne regrette rien

Я не оправдала Париж. Мой прилет туда был предопределен и запланирован: как радикальное средство от головной боли, выдаваемое лишь по рецепту. Или же в крайнем случае – ведь все-таки Париж!! – путь к месье Гильотену нужно было проложить самостоятельно. Париж ждал меня, тактично выкинув из фразы после первого слова предлог «от», чтобы не давить, но лишь давать. И давал щедро. Расплескивал надо мной золотое сияние Оперы, втягивал в аэродинамическую трубу бульвара Капуцинок. Подгибал мне подобострастные колени в Мадлен, где я с гулким щелчком опустила в механический ящик монетку, чтобы взять свечку – как же без свечки?!.. И волнами меня раскачивало – как по Средиземному морю на прогулочном кораблике, точь в точь! – на самой верхней точке конкордова колеса, на самой верхней эйфелевой площадке, поддерживая меня под локоток с некоторым напряжением: смогу ли я обойтись без привычной бегемотовой грации в виде слов «дух захватывает».
Нет, не смогла. Ограничилась примитивным: перехваченным Лувром дыханием, судорожным сглатыванием в музеяхь от Д Орсэ и Оранжери до Родена, привычным обалдением на Елисейских полях. Когда во мне не было обалдения-то, стесняюсь спросить саму себя? Что ли я не потрясалась Старым Городом, не пускалась во все тяжкие превосходных степеней и захлебывающихся эпитетов? Это же мое все. Мой привычный поросячий визг, наивная щенячья восторженность, которая мгновенно лишает остатков разума и последних умений излагать, оставляя стандартные придыхания «ах, это так красиво, что слова не описать».
Не в сказке сказать, как говорится…
Ну да, верно, история о том, как провинциалка попала в столицу. Сначала стояла столбом, а потом напустила на себя пущей снисходительности: да вот, провела рождественские каникулы в Париже…
С души воротит, пожалуй, что не только меня…
И я ведь знала, что город ждал. И генеральский отель де Виль ждал моего почтения и прочтения его так, чтобы захлестнуло сердце не пошлостью неумелых кадров, а королевским величием, которое в ночи ощущается уж совсем через край. И эта волна, схватившая за шкирку, перебрасывающая через Риволи, и ты то ли идешь, то ли ползешь, то ли летишь по какой-то улочке, ожидая встречи, зная, что она состоится, ведь ты же не просто так подставила себя под этот деВилевский пинок, а со знанием дела – вот же у тебя потрепанная недельным хождением с ее помощью карта, а за неделю-то чего только не было: и дождь мочил, и ветер трепал, и на сгибах все время приходилось изламываться, идя против шерсти… И тебе ли не знать, что ты сейчас к «дому наизнанку» движешься. И Париж снова в ожидании потирает руки: ну вот здесь-то сейчас-то она сможет, она сумеет без экзальтации обойтись, и слова к ней вернутся. Хоть какие-нибудь слова!!! Не стыдные, не привычные, не такие, как обычно, а достойные Парижа, соответствующие Матиссу и Клоду Моне, и вновь открытому, можно даже сказать, обретенному Полю Синьяку, чьи полотна зашвырнули меня в детство: приходила из школы, сбрасывала черно-коричневую одежду, а галстук надо было обязательно расправить и на одно плечо повесить, а он же шелковый и все время сползал… А потом смотреть альбом, который без изысков так и назывался – Поль Синьяк. А второй альбом так и без имени даже назывался – Сикейрос. Оба альбома захватывали, в себя втягивали, и разве думала ли я тогда, тридцать лет назад, что увижу эти плашечки-прямоугольники пуантилизма ЖИВЬЕМ. Что они в самом деле – живые! Живее всех живых!!! И Париж знал, что я увижу, и хотел, чтоб я о том рассказала, но я могла лишь нелепо тупо и даже почти идиотически улыбаться и сглатывать то ли слезы, то ли комок подступивший… Вот оно, вот оно, даже сейчас прорывается привычная моя пошлость и склонность не только к проверенным, испытанным образам и метафорам, которые всегда работали. Но и склонность к самобичеванию. Я всегда была немного унтер-офицерской вдовой по отношению к самой себе. Более того, сама же была еще и унтер-офицером! И Салтычихой, и крепостным, и Герасимом бессловесным, и робкой Муму. Сама себя топила с вожделением, как истинная Маркиза де Сад. В значении: топила, получая свою порцию интровертного неврастенического удовлетворения. Ведь если я сама себя высекаю, да еще и прилюдно, уже ничьи хлестки по глазам да по рукам не могут дать разрушительного эффекта. Трусость. Так проявляется моя трусость публичного мнения, которую Париж вскрыл, как гнойник. Вскрыл, но излечил ли... Не думаю. Совсем не думаю.
Я могу только вспоминать сейчас, кутаться в эти воспоминания, катать на языке уже забывающийся вкус капучино со швейцарским шоколадом – в забегаловке-кафешке, где лечилась от озноба, от головокружения, от самой себя в самой себе. Как описать это? Как не скатиться слезой, что прямо сейчас хочет упасть из меня – так сильно я себя жалею, так больно мне, что я про….ла все возможности, которые Париж раскрывал мне, вливая их в меня вечерним горячим сидром и утренним чаем, он вкладывал их, возможности, в каждую крошку теплого хрустящего багета, который тут же в буланжерии резали по моей просьбе напополам, и я отрывала куски и жевала так, как никогда не жевала хлеб – так какого же черта я не смогла ничего сделать, не сумела оправдать твоего доверия, Париж?? Я, пинающая гигантские желтые листья, которые словно зашвырнули меня из сибирской зимы в сибирскую золотую осень; ощущающая ногой брусчатку, которой века; задирающая голову в поисках Квазимодо – ну а как же? Ведь все мы читали Гюго, все мы немножечко Жан Вальжаны… Козетта. Я всего лишь маленькая Козетта, что с меня взять, я могу только делать какое-то маленькое свое дело из последних сил и не имею никакого права ни на что претендовать. Так меня задумали, но я же посчитала, что я могу! Что я имею право! И самое главное – что я справлюсь. Вот оно, вот оно грандиозное разочарование, растущее из не менее грандиозной ошибки, рожденной созвучием: имею ПРАВО – значит сПРАВлюсь. Собственно, это всего лишь допущение, которое было выведено в ранг возможности. А в возможности как раз прячется то разрешительное МОЖНО, которое я всегда интерпретировала в нужно. И в этом вся моя беда, и в этом вся моя печаль.
А уж когда тебе было сказано: мы надеемся и ждем…
Кто это мы? Король Людовик какой-нибудь, Георг обязательно V-й, Мария-Антуанетта, Мария Кюри тоже, и все остальные короли и Марии, которые ждали от меня. Я сама себе придумала, сама себя обратила в веру, что они ждали. Кто чего ждал, помилуй меня грешную?? И все-таки! Париж стоит мессы! Он до сих пор стоит мессы, неужели это не понятно, не чувствуется?!!! Разве можно этого не почувствовать, даже находясь вот в таком провинциально-полуобморочном состоянии, когда глаза слезятся не столько от мороза, сколько от раздавливающей тоски. Опускается сверху пресс, давить начинает на темя, и первыми выдавливаются, конечно же, они. Сопли будут ниже, а кровь – как и положено – в самом конце. Рано или поздно, все закончится. И мое самобичевание, и мои страдания по поиску нужного слова, и я сама закончусь, а Париж будет. Я сжимаю из последних каких-то оставшихся сил кулаки и хочу, чтобы он был максимально такой – европейский, французский, старинный, со всем своим классицизмом и импрессионизмом, с потерянным Матиссом, с Тулуз-Лотреком, который в мое время переехал в Иркутск, с высоким Монмартром и Сакре-Кером, и с Сен Жермен де Пре, где я так и не побывала. Ну так и что?! Зато я была на ступенях Пантеона – и мне достаточно хотя бы ступеней Пантеона, чтобы ощутить себя на страницах «Маятника Фуко», который я начала перечитывать в парижском самолете. Вернее, еще даже в иркутском, летящем в Москву. Я же должна была подготовиться к встрече! Потому начала перечитывать Эко. Бросила неспешное, почти библейское повествование Агнона с превосходным названием «Вчера позавчера» - только ради названия и стала читать этот роман, погрузивший мои ноги в яффский песок… А Эко… Моя вечная любовь - не по Шарлю Азнавуру, но по приверженности к книгам малого формата. Именно таков мой «Маятник…», который я постыдно закачала с какого-то пиратского сайта в телефон – для того, чтобы войти в Париж подготовленной.
Я помню Прагу. Прага – это Марина. Потому вся моя подготовка была в чтении Поэмы Горы, а потом в блуждании по Петержину и по Смихову. И еще рядом с отелем Беранек, который сыграл в жизни Марины свою роль, была обнаружена великолепная Матильда… Что может сравниться с Матильдой моей? Где мне предлагали свиное колено! Где я была не одна и истерически смеялась: давай все же закажем колено, сфотаем, пошлем твоему мужу и тебя выгонят из евреек!... А помнишь, как мы потом, немного пьяные (впрочем, лишь я), угрюмо через мокрый снег шли в какой-то далекий торговый центр за подарками детям, и даже купили твоим дочерям ежиковые смешные тапочки, а моим назавтра мы купили уже лего и прочие глупости в Паладиуме… К Праге тогда я была готова, а к Парижу сейчас я тоже думала, что была готова. Ведь во мне звучал не только Джо Дассен, но и Жак Брель с Барбарой, и бессмертное «падам-падам» тоже!
Я была уверена, что я была готова к Парижу, ведь в возрасте четырех лет я носила прическу, которая называлась «как у Мирей Матье», о том есть протокол в виде фотографии, где я – строгая и серьезная, с прической боб и тетушкой фотографируюсь в фотоателье, что находится в «нижнем» дворе. Тетушка как раз приехала из Ангарска на электричке, привезла мне целый мешок шоколадных конфет, из которого я повытаскивала всю «белочку» с орешками и спрятала в самое надежное место – под подушку! И как после этого можно говорить, что я не готова была к встрече с Парижем!!?? Вот и «Маятник Фуко», лелеемый, перечитываемый, с тамплиерами, в которых вдруг открылось очевидное, о чем раньше не задумывалась никогда: тамплиеры=храмовники, почему? Потому что английское temple – это храм. Да и французское – ровно то же. Но temple – слово, которое не только храм, это еще и висок.
Висок. Между ухом и лбом.
Високосный год пришел на землю. Кто и радуется ему, кроме меня – сложно представить. А я – да. Радуюсь. Мой год. Я его три года ждала, три года – год, и четыре года – день, - имею право порадоваться… Если бы не Париж, не беглая парижская фраза, оброненная в метро, словно использованный билет, который никогда больше не пригодится: «храм и висок – это одно слово: темпл»…
Что я услышала в Париже, кроме этой фразы, что увидела в нем, кроме тени Маятника, что ощутила, каплями дождя, тщетно пытающимися пробраться за воротник моей куртки, но успешно подмочившими репутацию моих кроссовок. Кроссовки от дождя давно просохли – вон они, белые и как новые, стоят на полке в коридоре. «Маятник…» отложен до лучших времен – вернулась к Агнону. Кино с прямым названием «Париж» показалось мне слишком прямолинейным, и Жюльет Бинош – великолепная и обворожительная, - вполне была достойна лучшей роли, она могла играть большее и глубокое, чем сестру больного брата. Потому что, если представлять Париж женщиной, то он как раз Бинош, или Барбара, которую я заслушала, под которую мысленно вышагивала по набережной Сены. Ничуть не отличающейся от набережной Влтавы…
Меня пытались запечатлеть на память истории, как и положено, у Мыслителя Родена. Предполагалось назвать кадр не мудрствуя, поставив титульное слово во множественном числе. От меня ждали слов, рифм, ритмов, шагов – в меру или не в меру торопливых, так бегут, задыхаясь на шестой этаж, чтобы обогнать медленно ползущий узенький лифт. От меня ждали Парижа. А я – не смогла. И велико искушение написать: не смогла, потому что мне всегда мало первой встречи, именно потому моя Прага называется «Жажда повторения» - потому что это главное, чего я в самом деле жажду. Повторение. Второго шага, следующего вхождения в город, через Шарль де Голь, с безумным таксистом, который привезет меня по адресу, написанному на бумажке. Пусть это будет снова вечер или ночь, или яркий полдень, который позволит мне разглядеть Ле Бурже, через который мы будем проезжать. Не все ли равно??? Не все ли равно, будет ли и как будет? Я всего лишь знаю, что Париж не дался мне в руки… Вернее, я сама не сумела его взять.
Я сама, увлеченная «темплами» во всех проявлениях, и не увидевшая за деревьями леса. И конечно, я пытаюсь себе сейчас найти хоть мало-мальское оправдание и никак не могу найти… Вместо этого мне все время вспоминается – в ретроспективе и в рапиде – маленькая девочка, которая бежит босиком по салону самолета, летящего из Парижа в Афины, и мама кричит ей: Электра! И догоняет ее, и берет за руку. А мы немного смеемся.
Tags: temple, Письма из путешествия, Посевы
Subscribe

  • Инфантилы и гаджеты

    Ник Хорнби. "Мой мальчик". Когда тебя окружают одни мальчики, поневоле с пристрастием посмотришь на книгу с таким названием. Тем более,…

  • "Нива": год сделал круг!

    Вот, собственно, и все. Ровно год назад, 9 ноября 2010 г. я начала ежедневную публикацию «Нивы», которая, как известно из классики, волнуется – если…

  • Велимир Хлебников

    Виктор Владимирович Хлебников, он же Велимир, ведущий теоретик футуризма, родился 9 ноября 1885 года. Вот его слова: "... чары слова, даже…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments