Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Сквозь трещинку в асфальте...

Я беспристрастно, но взахлебперелистала новую книжку Кобенкова. Так бывает. Вот она пришла в посылке. Вот я разорвала картон и упаковочную бумагу. Вот ее матовая типографская гладкость под пальцами. И понеслось. На любой странице и рядом. Потом в конце. Потом ища знакомое. Но прежде – незнакомое, озаглавленное «последние стихи», которых до этой книжки, вероятно, не было нигде.
Потом читала Евтушенко. Ну, Евтушенко и Евтушенко – Толя, Валя, друзья мои, собратья по перу. Все как положено и ожидаемо: хорошее внятное предисловие в рамках обычного.
Потом у меня сжалось все и расстроилось. И от этого расстройства я всю ночь отвечала Хлебникову. Потом ему же – вторую ночь. Олег Хлебников закруглил сборник своим «От составителя».
И он там пишет правду и НЕ правду. Я не верю тому, что он там пишет. Я не хочу полемизировать и уж, тем более, обвинять. Некого и незачем. Но рождение мифов случается в книгах. В слове записанном. И я хочу записать свое слово, создать свой миф.
Прекрасно помню ту подлую историю, когда Турик похоронил живого Кобенкова. Тот некролог, от которого зашевелились волосы на затылке. Тот почти животный страх в телефонных звонках – только бы Ольгиной матери в Ангарске никто ничего не успел рассказать… С этой истории Олег Хлебников начинает. Основываясь, в том числе, и на ней, делает вывод: «Когда Толе перевалило за пятьдесят пять, отдавать силы постоянной борьбе, да и просто жить в поле ненависти стало уже невозможно, обидно тратить на это годы жизни. Хотя кто мог знать, что их оставалось совсем немного… Он переехал в Москву…»
Я не верю этому. Просто не верю и все. У меня нет доказательств. У меня есть только стихи. Только какие-то слова Анатолия Ивановича, сказанные только мне. И не только мне. У меня есть ощущения. В них - запах табака и гладкость трубочных боков, виниловые диски, картинки по стенам, антология про кузнечиков; Ольга, помогающая мне найти подержанный саксофон, Иден с влажным кожаным носом и внимательными глазами…
Нас всех тут не любят. И ТУТ тоже. Ну и что? Это повод и вера в то, что нас полюбят и примут в Москве? В Париже? На краю еще какой-нибудь Ойкумены? Рыба ищет, где глубже, - все верно. Но я просто знаю, что Кобенкову нигде не было хорошо – и это счастье, что так. Да, цинично звучит. Но уже поздно говорить о счастье человека, когда остались лишь книги Поэта. Не человеческим теперь Кобенкова судить, но поэтическим.  Потому что из этого состояния НЕ счастья в нем и случался тот проводной столб, чьи провода через него ток раз за разом и пропускали – от неба на землю. И это заземление могло случиться в любой точке.
Разве не так у поэтов?
Я не знаю, как у поэтов. Пусть я ошибаюсь. И про то, должен ли художник быть голодным – я тоже не знаю.
Но я знаю, что настоящее выходит только теми чудовищными бессонными ночами, когда ты в левой руке сжимаешь сердце, а правой выцарапываешь какие-то каракули, что утром с трудом сможешь разобрать. Это потом уже начинается нормальная трудовая работа со словом и над ним, расставление знаков препинания и многоточий. Все – потом.
И от боли, и от пика счастья – принцип одинаковый. Когда с растворенным сердцем, с обнаженной душой.
В ненависти ли жил Кобенков в Иркутске – теперь я уже не знаю, а спросить… Ну что теперь спрашивать. Но я верю в силу Иркутска в нем, в Поэте. Я верю в силу Иркутска, во всех нас. Это странный город – он нас сделал и нас убивает.
Ну, хорошо. Не НАС, не будем обобщать. Некоторых из нас. Тех, кто не может здесь дышать, но и навсегда впитал в себя этот воздух, эту копоть, эти утренние ангарские туманы, дымы печные-угольные, низкие самолеты и перестук ночных поездов за моим окном, за которым кладбище, где прадед мой лежит… Куда я без всего этого? Но и как мне со всем этим?
Да вот ровно так, как Кобенкову.

Иркутску

Не докричать – хотя бы домолчать…
Отныне и молитва нам не сводня –
прощай, мой брат, ты волен убивать –
убей меня на Тихвинской сегодня:

ударь вподдых, швырни меня в фонтан –
пойдешь гулять и, в воробьином гвалте
гася свою тоску – пока не пьян,
узришь меня сквозь трещинку в асфальте…

Не домолчать – хотя бы докурить,
табачный дым не застит нам дороги…
Прости, мой друг, ты в силах хоронить –
я в силах умереть у синагоги –

шумну ступенькой, вышумнусь травой,
и ты, не медля, жизнь свою отладишь,
когда к Ерусалиму головой
я развернусь, приладив к сердцу кадиш…

Не докурить – хотя бы додышать
до двух берез четвертой остановки,
до… жизнь моя, ты мастер отпевать –
отпой меня на холмике Крестовки –

ссыпь в ладанку, держа меня в персти,
и, отлучив мой бренный дух от песни,
свой дух переведя, оповести
сестру и брата: двери мне отверсты…
Tags: Колхоз, Любовь, Посевы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments