Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Дырки в карманах

Мне иногда кажется, что если я не напишу, не успею записать, пусть даже плохо и пусть даже каких-то дежурных мыслей, то это будет просто безвозвратной потерей.

И потому, несмотря на то, что уже второй час ночи и головная боль вернулась, и метель за окном, я не могу себе позволить лечь и спать. И почитать перед сном. Именно почитать чужое, а не написать свое.

Наверное, это и есть графомания. Слишком часто я повторяла это слово – вот болезнь и привязалась.

Вчера спрашивают меня: хандришь? – С чего вдруг? – Да посмотрела твои тексты, все у тебя там так… Или же ты просто интроверт. Вот я экстраверт – меня не заставишь пару слов написать!..

А меня так еще и удерживать надо. Потому что пишу, что ни попадя.

На днях встречались с однокурсницей. Сколько лет не виделись… Ну сколько-то, не о том речь. Заговорили о детях (а как же?!). Мой старший и ее – ровесники. Рассказывает: бросил университет – ооооооо!! Я так переживала: ведь там учиться – одно удовольствие! Посмотрела на темы эссе – я бы сама писала на такие темы!!

И я понимаю, о чем она говорит. Боль не в том, что и мой бросил. А в том, что в самом деле – сейчас учиться… И такие темы эссе… И столько непознанного, еще нечитанного, несмотренного, неизученного, что можно изучать, погружаясь. И при этом такой кайф испытывать.

Стоило двадцать пять лет назад окончить университет, чтобы сейчас понять: какой кайф было бы вот сейчас учиться.

Стоило. Потому что это двадцать пять лет багажа и не всегда бесполезного. Как говорила уж неоднократно: рост – он бывает не только вверх, но вглубь. Это не вопрос категории «лучше-хуже», это вопрос – есть рост или нет.

Посмотрела «Норвежский лес». Мураками люблю вообще всего. Не читала у него только «Подземку». А «лес» всегда цитировала именно своему ныне бывшему студенту: если не знаешь, чем заняться и что делать, - используй отпущенное тебя время для тренировки. Потому что не всегда тебе придется в жизни заниматься тем, чем хочется.

Хорошо фильм сделан. В сравнении с «Легендой о Нараяме» (именно она приходит в голову, и даже возьмусь смелость утверждать, что «Норвежский лес» вполне годится в правопреемники и традиций, и развития сюжета) особых звезд с неба не хватает. Но и нет такой задачи. Задача: иным зацепить.

Чем меня?

А вот этой безудержным трагическим двадцатилетием. Возможностями, которые осознаешь, лишь прожив еще столько же. Свободой и несвободой, которые смешиваются в такой крепкого замеса коктейль. Вот мне было восемнадцать. Что я приобретала со статусом взрослой, став студенткой? Я могла зарабатывать какие-то пусть небольшие, но свои деньги, я могла заниматься сексом – и это было ново и захватывающе. Тем более, после школы. Могла читать книги весь день, переходя с дивана на кресло, с кресла – на пол, потом – снова на диван. Могла ходить в кафе и в кино и не просить уже при этом у родителей денег, и не отчитываться перед ними. А потом мне стало девятнадцать – родился сын. И как-то быстро закончилась вот эта псевдо-свобода. На ее место пришла ответственность. А потом, с окончанием университета, еще и целая куча обязанностей и необходимостей.

Дело не в том, что мне некогда было учиться (хотя это тоже верно). Я училась совершенно по-пушкински: чему-нибудь и как-нибудь.

И что же я имею сейчас к своей перманентной головной боли, к ночной бессоннице и к ночному же самоедству: раньше можно было есть когда угодно и сколько угодно и не считать никакие калории, и получать от этого удовольствие. А сейчас я съела четыре ложки риса (ооох, а на часах уже первый час ночи!) и вздыхаю и ем себя поедом: что ж не сдержалась?...

Может быть, потому я и выписываю эти кренделя ежедневных слов, что это мое страстное желание учиться: писать эссе, читать новое, смотреть и изучать неизведанное. И реагировать на это. Книги – мои учителя. Хорошее кино. Великая музыка. Ведь я столько слушаю сейчас, сколько не слушала никогда до сих пор. И как во всякой учебе мне хочется выполнять контрольные задания – записать то, что я поняла, осознала, как это понятое и осознанное трансформировалось через призму моего нынешнего опыта.

Может быть, поэтому я пишу? Пусть даже плохо, небрежно и очень торопливо. Но ведь ученическим работам позволительно быть такими.

Все дело в том, что по факту мое ученичество давным-давно закончилось. Или лучше сказать – затянулось.

Все верно. Век живи – век учись. И я учусь. Головную боль удерживая руками, наплевав на секс, лихорадочно записываю какие-то полуоформившиеся мысли по поводу. Да и без повода тоже.

Ни дня без строчки – старый принцип. Сиди ночами, оттачивай мастерство. Может быть, оно тебе еще сослужит добрую службу. А может, и не тебе, а кому-то, кто эти ученические записки использует для каких-то своих целей.

Как мы, первокурсники, шутили: отличие газеты от радио в том, что в радио нельзя завернуть селедку.

Этот набор примитивных штампов уже был использован неоднократно, зачем же я повторяюсь? Вероятно, потому, что мой багаж еще не столь достаточен, чтобы перейти с ученического уровня хотя бы на стажерский. А мне такими темпами со стажерского грозит переход сразу в старперский.

Все дело в том, что никто кроме нас самих не знает нам самим подлинной цены. Да, она может быть завышенной или заниженной. Но разве кто-то другой может знать, что во внутреннем кармане у нас дырка – потому нельзя туда класть деньги – вывалятся. На одной кредитке – вполне ничего себе сумма, зато на другой – стотысячный долг. Что не мешает нам делать независимый вид: хочу халву ем, хочу пряники! Ведь мы, в самом деле, взрослые люди, уже многое знаем-умеем, можем анализировать и приводить к общему знаменателю.

Ха-ха. Мало ли какое впечатление ты производишь? Зашей дырку во внутреннем кармане – тогда поговорим.

А у молодости – нет карманов. Нету! Секс есть, свобода есть, безответственность и счастливое неведение и фаталистический оптимизм – тоже есть. А карманов с дырками – нету. В том и дело.

«Быть может, начало старости – тоска по ушедшей юности».

Быть может. Я не тоскую по ушедшей юности. Может, немного по  той беззаботности, когда можно было весь день проваляться с книжкой, потом пойти в кино, а потом устроить таааакое с бутылкой дешевого рислинга на всю компанию…

Зато сейчас я сижу в шерстяных носках и в куртке (в самой настоящей куртке, у которой я просто отстегнула рукава!), надетой поверх теплой фланелевой пижамы. И мерзну. Дома тепло. А я мерзну. И не могу себе позволить коньяку – потому что тогда совсем останусь без головы (проверено). А значит, способ согреться – это вымыть пол и посуду, заодно и польза. Мыть пол и думать: надо записать все эти мысли. Они страшно важные, хоть и неясные мне самой до конца (а это первый признак выпендрежа, потому что если ты знаешь, что хочешь сказать, то ты выражаешься максимально просто, в противном же случае – витиеватость неизбежна).

И оборвать эти писульки не выходит никак. Потому что ведь что-то важное ты так до сих пор и не сказал. Что? Кому? Сыну ли подросшему? Или подрастающему? Или снегу за окном, который мою персональную Нараяму завалил.

Те же вопросы, что и в «Норвежском лесе». Только уровень иной. Не студенческий. Третий час ночи. Сибирь. Ноябрь. Трое детей. Двадцать пять лет супружества. Бессонница. Гомер. Тугие паруса. В Тель-Авиве на Агане только что подрезали солдатика молодого – спаси и сохрани его, Господи! Я знаю, что с моей гойской мордой о том молиться не пристало. Но ведь слова молитвы могут быть разными, не так ли? Как там обычно говорят: главное, чтоб из сердца шло. Как снег из распоротых туч вываливается, так и слова из меня. На эссе они не тянут, конечно. И на сочинение по картине – тем более. Они вообще слабовато тянут. Но мне не хочется за них оправдываться. Потому что если хорошие люди будут живы – это и есть моя молитва. Даже несмотря на то, что я знаю: не мне решать – кому и какая участь отпущена и по какой причине.

Просто, может, это моя участь и есть – вот так в самой себе учиться.

А потом я не выдерживаю, беру Мураками и, конечно же, сразу вижу нужную цитату (цитаты всегда спасают, когда не хватает своих мыслей!), чтобы поставить ее в самом конце этого неровного текста:

«В такой ненадежный сосуд, как текст на бумаге, можно вложить только ненадежные воспоминания или ненадежные мысли».

Tags: Посевы
Subscribe

  • Не болит ничего и не пишется

    Это у Митяева была такая песня: мы в разлуке уже столько лет — не болит ничего и не пишется... если б все были живы мы... Когда у меня такие…

  • Проект Олега Нестерова "Из жизни планет"

    «Из жизни планет». Музыкальное посвящение неснятым фильмам. Истории неснятых фильмов 60-х, музыка, которая могла бы в них звучать, погружение в…

  • Как нам отвечают

    Первое и главное — нам отвечают ВСЕГДА. Когда мы четко и прямо формулируем вопрос (пусть даже н выглядит как риторический) — ответ будет. И очень…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment