Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

И солнцем и рукой

Напишу в своем любимом жанре лирических отступлений. И снова о себе. По сути и по большому счету, все эти тексты надо бы публиковать под одним единственно верным названием «Дневники». Или даже короче на последнюю букву, в единственном числе. Тем более, что и тема у дневника тоже в единственном числе. Такой он жанр – дневник. Предполагает множественность взглядов и ракурсов через призму одно человека.
Когда мы вели под чай и рюмочку долгие беседы-разговоры с художником Алексеевым, которому 85, а на вид все 65 – и куда подевал еще двадцатку? На что улыбается хитро – нет моей заслуги, сплошная генетика: дед в 98 лет уксусом отравился – устал жить, мама не дожила месяца до столетнего юбилея, так что есть в кого… Так вот Алексеев – картинщик. Всю жизнь писал большие серьезные полотна на серьезные же темы – Братская ГЭС, Саяно-Шушенская, революция и Победа в Великой Отечественной… За те картины и получил звание народного художника (а таких в нашем немаленьком регионе всего пятеро).
В одну из бесед Алексеев рассказывал, как написал свою последнюю картину. Умер отец. И это стало для немолодого уже художника таким сильным потрясением, что он год не мог работать. Год не прикасался к холсту. Даже не подходил. Как-то жил. Как-то вставал по утрам, ходил на работу в союз художников, даже улыбался людям, но писать – не мог. И в какой-то момент понял: надо сделать картину. Такую большую серьезную картину, в которой свои мысли выплеснуть и передать не горе даже и не боль – время раны затягивает, а мысли-то, они остаются. И ты уже не прежний. И никогда прежним не будешь… Вот такую картину Алексеев придумал. На ней изображена вся его семья, которая сражена трагической вестью смерти отца. Всех родных и близких написал художник и самого себя тоже. И название картине дал – «Автопортрет». Ему и близкий друг, и родные говорят: ты чего?? Какой автопортрет?? Назови просто и верно – Семья. Ведь это и есть – Семья, вместе в горе и в радости, и вообще – ты же, по сути, классический коллективный портрет сделал. На что Алексеев сказал: нет, это мой Автопортрет.
Я ее видела. Эта картина, в самом деле - автопортрет художника. Итог его жизни. Глубже ее уже быть не может. Потому она и стала последней картиной – после нее Алексеев писал только натюрморты, пейзажики, а больших сюжетных полотен уже не создал. Сам себе сказал: все. Он – мастер. Он тонко эту грань уловил, и с автопортретом попал в самую сердцевину смысла.
Смысла своей жизни.
Так и дневник. Да, по умолчанию предполагается сетка календаря, в которые вписаны события и сопутствующие им мысли. При этом сетка не обязательно буквальная: январь, февраль, среда, четверг, осень, зима, тридцать лет, сорок лет и снова январь… Но обязательна привязка тебя самого к миру-вокруг и к превращению его в мир-внутри. А может, и наоборот. Ведь ты сам решаешь, что на что влияет и что во что превращается…

Сегодня под утро, когда я проснулась, но еще не вставала, а слушала тишину, пытаясь понять – шумит ли за окном дождь. Я точно знала, что он был ночью, но сейчас шума не было слышно. Хотя это вовсе не означало, что дождя нет. Он вполне мог быть бесшумным, моросящим, из плотных тугих низких туч, когда кажется, что это тучи постепенно истончаются и рассеиваются от неба к земле.
Я лежала и думала: есть взрослые и дети. Ребенок появляется в любви двух взрослых и в виде самостоятельной любви рождается всегда из.
Ребенок рождается из.
А взрослый рождается в.
Слияние двух взрослых, втекание их друг в друга, вливание, вплетение, врастание. Друг в друге. Друг в друга.
В.
Сначала мы выходим в мир – из любви.
Потом входим друг в друга – в любовь.
Без нее ничего не бывает. И главное христианское объяснение – верное. Бог есть любовь.
Но я не про любовь. Хотя и понятно, что все слова в конечном итоге – как все дороги ведут в Рим… И все верно, у каждого – свой Рим, и свой Бог, и свой порог, и свой путь, и свои усилия и точки приложения их на этом пути…

И здесь я начинаю бояться, сбиваться с внутреннего ритма и путаться, и волноваться. И страх чистого листа накрывает меня ровно такой моросящей пеленой, которая никак не обратится в дождь ли, в слова ли, в дождь ли слов.  Сидишь, молчишь, привычная тяжесть прихватила глиняной коркой плечи – каменеют, делают руки неповоротливыми, мысли тяжелыми. Все труднее подбирать им слова…
И только вынужденная дневниковость, за которую цепляешься, как за спасительную соломинку, оправдывает: можно оставить меж разрозненными мыслями пару пустых строк, а читатель уж и сам поймет, что это такой прием. Потому что – дневник.
Автопортрет.

На днях меня пригласили на мастер-класс по росписи ткани. Пригласили старинные знакомые, и мне неловко было отказать. Потому что приглашение было искренним, и потому что – творчество. Я очень уважаю творчество. Не самодеятельное, а настоящее, когда к таланту прилагается умение и вкус. Пожалуй, даже последнее в этом ряду должно быть если не первым, то равновеликим.
Но где я и где мастер-класс по росписи футболок, джинсов и чего там еще?! Потому решила для себя просто – посижу в сторонке, посмотрю, заодно отдохну от трех дневных встреч и одного долгого разговора, которые были не просты и весьма энергозатратны. А ведь смотреть на огонь, на воду, на чужую работу…
Оксана – автор, ведущая, художник и (вообще-то) архитектор, - выдала и мне кусок холстины и половину картофелины, которую предполагалось превратить в штамп – и нашлепать на холсте более-менее узор, после чего гордиться. Ну, или не гордиться. По обстоятельствам. Я не собиралась ничего делать. Я просто смотрела в окно, отдыхала, слушала краем уха про штампы, трафареты, многообразие вариантов, которые с ними можно сотворить. Фоном шла музыка – из серии релаксирующих. Ручкой на листе бумаги я выписывала один за другим скрипичный ключ. Не знаю почему. Он изящный, в нем музыкальность заложена изначально. В басовом заложена явная пунктуационность, а в скрипичном – поэзия. Ведь поэзия – это музыка слов. Недаром у Тургенева есть такой жанр – стихи в прозе. Потому что поэзия может и не предполагать рифмы.
Холст просто лежал рядом. И я стала рассматривать его. Строгая перпендикулярность попарно идущих нитей порождала мельчайшие клеточки. Тугие, плотно прижатые друг к другу, но все равно – окошки с воздухом. Тем же утром я придумала сделать такую книжку. Она должна называться Окна. А точнее – снова в единственном числе: Окно. Слово хорошее и в то же время - не очень хорошее. Красивое в своей простоте и в этой же простоте и очевидности – избитое. Что это за очередное окно в Европу?! И полдня я думала о том: как избежать этой простоты и в то же время в ней и остаться? Как сохранить саму округлую графичность слова, и в то же время сделать его смысл чуть менее очевидным и прямолинейным… Пока мне ничего не придумалось, и я не знаю придумается ли, но сделать такую книжку – потому что я уже вижу ее, вижу, какой она должна быть…
Зааааааачем???????
Старое испытанное нытье. Я немедленно резко и строго обрываю себя. Сразу же подписывая приговор в графоманстве. Но и не придушивая, не растаптывая, не вдавливая суровым каблуком в грязь червяка сомнения и смирения, который смеет полагать. Да-да, именно смеет полагать некое…
Молчи. Молчи!!!
Молчу. Стараюсь. Учусь.

Молча смотрю на холст. Вглядываюсь в его нитяные перекрестки и вижу в них автопортреты и дневники всех времен и народов разом. И есть ли в них мой собственный… Автопортрет ли, дневник ли… Но ведь я не умею! Я ничего не умею!!! Мне страшно с красками. И потом – как провести верным движением линию, чтобы она легла в те единственные перекрестки-окошечки, которые только для нее и будут предназначены? Как провести ее без черновика, по живому, сходу и сразу…
Утром я была в детском саду. Меня представили как настоящего (живого!) писателя. Предстояло как-то продержаться самой и продержать внимание двадцати шести молодых людей в возрасте от трех до пяти лет целых тридцать минут. Та еще задача. Потому я не придумала ничего лучше, чем сделать книжку – тут же «на коленке», рукописную и полностью самодельную.
Для начала мы быстренько выяснили с аудиторией, что все книжки состоят из букв и картинок. Дальше оказалось, что буквы умеют писать все (а некоторые даже не просто буквы – а и слова!), и рисовать картинки – тоже умеют и любят все. Но когда я задала финальный вопрос: сможем ли мы прямо сейчас сделать книжку. Ряд пятилеток громко хором крикнул – нееееееет! А трехлетние товарищи, сидящие впереди на стульчиках, радостно и тоже хором прокричали – даааааааааааа!
Всего два года разницы! Всего два года для того, чтобы растерять важное умение – не бояться и мгновенно проводить линию в единственно верном месте и с единственно верной плавностью (или наоборот – изломанностью). Та же история - с алмазом с трещиной. История притчевая, но ничто не мешало ей произойти и на самом деле. О том, как один миллионер оказался обладателем уникального огромного алмаза, внутри которого была маленькая трещина – она обесценивала камень. Но все ювелиры в голос говорили: можно попробовать расколоть алмаз на два отдельных куска (ровно по той трещине), и уже каждый огранить в превосходный бриллиант. Но если удар будет неверный, то камень просто распадется на алмазную крошку, которая в цене не будет стоить ничего. По этой причине ни один мастер не брался расколоть камень. До тех пор пока один старый мудрый ювелир не взялся за эту работу. Но не сам. Он позвал своего ученика и велел ему расколоть алмаз. Ученик взял камень, молоточек, ударил и подал две ровнехонькие половинки старому мастеру. Когда владелец алмаза поинтересовался, сколько этот талантливый ученик занимается ювелирным искусством, старый ювелир сказал, что всего три дня и еще ничего не умеет. Но каааааак?!!! А вот так. Именно потому, что он не осознавал, что делает, не понимал ценности камня и своей ответственности, он и сделал единственно возможный верный удар.
Ребята, сможем ли мы с вами прямо сейчас сделать книжку?..................
Я смотрела на холст и… не могла провести ни одной линии. Мне уже хотелось. Мне страшно хотелось изобразить хоть что-то, хоть чем-то. Может быть, даже нарисовать своей синей ручкой. Может быть, даже вот хотя бы изящный скрипичный ключ. И тогда уж к нему пятилинейную дорогу, уходящую вдаль, а по ней рассыпавшиеся горохом ноты – я даже помню, что соль на второй линейке снизу. Соль всегда на второй линейке – это просто запомнить. Такое ей отведенное место. Это смыслу отведенного раз и навсегда места нету, а для соли – пожалуйста, строго и просто. Любой музыкант подтвердит.
Но этот кусок холста не предполагал скрипичного ключа. Возможно, он был не против музыки. Но – не так явно, не столь прямолинейно и просто. Очередная простота (которая  хуже воровства) никак не прельщала. И в то же время страшно хотелось именно простоты.
Я стала смотреть вокруг. Кто-то вырезал кружочки – и из их комбинации появилось целое воздушное пузырьковое царство. Кто-то почти музыкальные «диезы» - две параллельные перечеркнутые третьей. Еще – треугольники, квадратики, полукруги… Из них, простейших, складывались замысловатые узоры. Никто не боялся. Шлепали своими самодельными штампами – как дети, легко и радостно.
А я – боялась.
Первобытный, почти животный страх чистого холста, чистого листа, чистой скалы в бликах горящего огня… Древний человек, первый человек. По образу и подобию. По образу и подобию Того, кого мы и называем – Творец.
Я попросила у Оксаны краску. Всего одну. Желтую. Просто желтую, как солнце, краску. Желтую, как песок, который всегда был символом непрерывности времени. Желтую, как одуванчики, которые за окном рассказывали про лето. Желтую, как радость и тепло.
И тогда намазала краской ладонь…
Давно. Еще в прошлой жизни… Однажды я подарила своему учителю «автопортрет кисти А. Яровой» - обычный листок бумаги, на котором была ручкой обведена моя левая рука. Это было в пору моего «трехлетия», когда я ничего не боялась, верила в то, что все у меня получится и своим многочисленным знакомым направо и налево раздавала такого рода бумажки – с самодельными стишатами, с небольшими рассказиками, с рисуночками и прочим бумажным хламом. Дарила неизменно со словами: сохраните на память, а потом, спустя годы, когда я стану великой, будете продавать и – озолотитесь!
Это была веселая, совершенно не стыдная шутка. Небольшое ерничество над собой с крохотным червячком по имени Авдруг. Авдруг был вполне хорошим товарищем: ни на что не надеясь, он как бы оставлял право на некое чудо, которое – а вдруг! – может случиться…
Тогда мне было «три года». Тогда я верила, что книжку можно сделать «на коленке». Сегодня мне все пять и даже с гигантским дополнительным хвостиком почти в сороковник. И я уже понимаю, что если пошучу сейчас так, то это будет нелепо и глупо, и даже стыдно. Потому я давно уже так не шучу.
Но автопортрет кисти – это все, на то я способна сегодня.
И я, совершенно как древний человек, приложила руку, измазанную желтым, к куску холста.

Мне почему-то было страшно ее отлепить и посмотреть, что вышло. Но потом подумалось, что ведь так краска может и прилепить холст к руке… Отпечаток вышел совершенно обычный. Было бы странно предположить, что такая «живопись» вышла бы плохо. Тут все было проще некуда. Первобытно. Но и автопортретно. Однако мне было мало. Мой холст (МОЙ, персональный, именно этот) требовал моего же фирменного участия.
Картинка была. Теперь ее надо было дополнить буквами.

Что же это за страсть? Что же это за страх? Может быть, все дело в том, что в моем мире страсть и счастье - созвучны (да и не только в моем). Может быть, страх близок восторгу, когда от АХ!!! – замирает сердце. Колотится гулко, подступает к самому горлу. И не можешь ни сглотнуть, ни продохнуть, и только комкаешь в руках какую-нибудь глупость вроде ярлычка от чайного пакетика или трамвайного билета, который завалялся в кармане. Крутишь, мнешь эту бумажку, складываешь из нее бумажный кораблик-малютку и оставляешь его на чьем-то столе. Пускаешь в плавание. И сама пускаешься – с комом в горле.
Это ребенок рождается ИЗ. А взрослый, кому уже не три и даже не пять, - он всегда рождается В. В другом человеке, как в себе самом. Или в себе самом – как в другом. И это рождение В в свою очередь рождает любовь. Дает сил на творчество. Ведь Творец! Ведь во всем и везде – Творец.
А может, и во мне?
А почему мне нельзя так думать?
А почему я запрещаю себе так думать?
До сих пор не научившись отделять гордыню от гордости и простоту от простоты – мне страшно. Но мне же и страстно. И счастье уже где-то маячит в своей голубенькой легкой косынке. Выглядывает меня в толпе. Привстает на носочки… А я иду ему навстречу и боюсь: а вдруг не увижу, не разгляжу? И хотя знаю, что – глупости и бред, потому что если я не разгляжу – оно само меня разглядит, а потому чего же тут бояться? Единственное, что от меня требуется – это идти. Не стоять на месте. И не бояться.
Не бояться холстов.
Чистых листов.
Дорог и путей тоже не бояться. Даже тех, за которые предлагается заплатить дорого и тех, которые выглядят совершенно беспутными. Не так-то это просто – не бояться. Но другого выхода – если хочешь родиться В, - просто нет. Потому что мы уже вышли в мир ИЗ. И рано или поздно приходит следующий этап.

Я смотрела на свою желтую руку, которую использовала как штамп. И на получившийся автопортрет. В висках стучала Марина:
Спасибо вам и сердцем и рукой
За то, что вы меня, не зная сами,
Так любите…

За окном светились огоньки одуванчиков – лето пришло всего четыре дня назад.
Что у меня есть, кроме руки и сердца. Что я могу дать, кроме руки и сердца. Как я могу сказать о том. И - что важнее, – как могу промолчать о том. Промолчать так, чтобы мое молчание родилось в ком-то ответными словами или ответным молчанием, но неизбежно – импульсом к творчеству и к рождению в. Чтобы жар солнца превратился в жар сердца. Ведь солнце и сердце созвучны не менее. И снова, как и всегда – во всем всё, и во всех – все. И мне в очередной раз страшно, потому что первобытный автопортрет написать – просто, а сказать перво-бытное слово…
Холст молчит. А рука, на нем отпечатавшаяся, - улыбается. Она смотрит на меня и своим кривым (от природы) мизинцем спрашивает: снова дрейфишь?
Снова дрейфую, - отвечаю я ей. – В потоке собственных мыслей плыть несложно. Но попробуй поймать хоть парочку и выкинуть их на берег…
А ты попробуй. Пусть и не свои, - советует рука. – Какие они твои? С чего ты взяла? Все слова в мире уже сказаны до тебя. И сказаны теми, кто сделал это лучше тебя. Так неужели это повод молчать и копить ком своей невысказанности в горле? Чего ты боишься? Ведь ты умеешь писать буквы! Так и пиши их! Просто возьми – и напиши…

И я взяла в руки кисть и неровно написала:
И сердцем и рукой
И солнцем и рукой

Июнь, 2014

Автор благодарит Центр детского архитектурного творчества "Пирамида" и поздравляет его с 20-летием. А также - большое спасибо автору мастер-класса Оксане Митюковой - за приглашение и возможность.
Tags: Посевы
Subscribe

  • Геолокации: очередная чудесность

    ЖЖ оказывается, сочинил новую фишку. И если в предыдущем тексте (Человек! Иди за солнцем) вы кликнете на геолокационную точку, что определена…

  • (no subject)

    Столько всего случилось за последнее время. Но случилось и внутренне странное — жж вдруг перестал быть важным мне. если раньше я фиксировала сюда…

  • Дневник как дневник

    Итого: второй день живем в осени. Что имеем по факту того, что в календаре было помечено как лето? Лето нынче у персональной меня было всем летам…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments