Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Category:

"Цезарь, мне безразлично..."

А на завтра был шаббат.И я спала. И снова спала. И еще немного. А когда выспалась окончательно, уже был день и день совершенно теплый – из тех, какие у нас бывают поздней весной, перед началом черемуховых холодов.
И мы поехали в следующие гости. И снова к художнику – к Зелию Смехову, Бининому брату и Алексову альтер-эго (это он сам так сказал: Золины картины – это мое альтер-эго). С картинами – посредством альбома, - я предусмотрительно познакомилась, чтобы понимать, куда я еду. По факту же оказалось, что ни черта я не понимала и даже не догадывалась, куда еду.
Если говорить о внешнем, то я случайно попала с корабля на бал – пришлось поучаствовать в фильме, который про художника снимали для иерусалимского телевидения.
Если говорить о внутреннем, то…
Во-первых, картины. Два совершенно нереально каких-то странно страстно зловеще - и что там еще в кучу эту собрать… - цикла: танцы и апокалипсис. Точнее, наоборот: сначала апокалипсис, потом – танцы. Если бы последовательность была иная, тогда бы просто и понятно вычерчивался сюжет с пиром во время чумы. Но тут было иное, другое, не такое.
Во-вторых, сам Зелий Смехов. Или как называют его Бина и Алекс – Золя. С ударением на О. Так вот, чтобы отнестись к художнику тактично (такой, впрочем, такт – немного с грацией слона в посудной лавке), скажу, что если бы он остался в Союзе, то его бы уже не было в живых. А сейчас он – продолжает писать картины, правда, при этом кисть держит двумя руками…
За сим подробности заканчиваются. И начинается какой-то совершенно потусторонний космос.
Внимание, внимание, я – Земля!...
А я – Золя, - говорит художник.
До Земли ему дела нет, а до земли – есть.
Когда он сказал мне: я только приехал в Иерусалим, ходил по городу и мне казалось, что тут разыгрывается некий спектакль, и только для меня одного, - тут-то меня и подбросило внутренне. Потому как это были такие скромненькие, но мои мысли.
Откуда он узнал? - думала я лихорадочно. А Золя посмотрел на меня, немного по птичьи склонив голову, и подарил книжку.
Гай Валерий Катулл. Тридцать три стихотворения.
Эту книжку я уже видела и даже держала в руках раньше. Два года назад. Когда впервые попала в Израиль. Надо же как закольцевалась композиция! Издание – редкое, библиографическое. Всего в 2001 году в иерусалимском издательстве «Philobiblon» было выпущено 550 пронумерованных экземпляров. Тогда я держала в руках 196-й (кажется), а сейчас… Я открываю авантитул – номера там нет. Оказывается, это вообще авторский экземпляр с типографским браком – несколько страниц в конце книги вшиты «вверх-ногами»!! А это уже и вовсе всем подаркам подарок! Например, у меня есть экземпляр «Четырех радуг» совершенно еврейский: в нем корешок случайно сделан с правой стороны. Любой подобного рода типографский брак делает книгу мечтой любого библиофила.
Но филобиблоновский Катулл, которого я держу в руках, уникален в целом, сам по себе. Первые пятьдесят экземпляров были переплетены в белую кожу, отпечатаны на дорогой бумаге в черно-белом исполнении и при этом – раскрашены от руки. А 33-й экземпляр – это оригинал: там переплетены живые рисунки, которые Золя и создал для этого издания. Еще 500 штук были отпечатаны в сепии (не знаю, так ли говорится, но здесь печать бело-коричневая) и попали в магазины, сразу став библиографической редкостью: издание больше не переиздавалось.
Как вы делали эту книжку? – спрашиваю у художника. Он отвечает просто: Рахель Торпусман, переводчик, принесла мне свои переводы Катулла и предложила. Я посмотрел и согласился. Сделал графические листы. Так получилась книжка.
В книжке есть закладка. Я раскрываю ее на заложенной странице и читаю:
Будем жить и любить, пока мы живы,
А упреки и сужденье старцев –
Что нам, Лесбия, чьи-то там упреки!
Солнце сядет, а завтра снова встанет;
Мы не солнце: как только свет погаснет,
Мы окажемся в царстве вечной ночи.
Дай мне тысячу сладких почелуев,
Сотню, тысячу, тысячу и сотню,
Снова тысячу и еще раз сотню,
А когда мы дойдем до многих тысяч,
Поцелуи посыплются без счета:
Даже нам точных чисел знать не нужно,
А завистникам вредным и подавно!

Я верю в неслучайности. Но я даже не могу пока еще предположить, насколько первые строки этого стихотворения – пророческие.
Будем жить и любить.
Будем жить…
Наринэ – автор фильма, - говорит мне: давай, теперь ты. Они уже отсняли и самого Зелия, и Милу – его супругу, и  Бину с Алексом. Пришла очередь случайно забредшего сибирского журналиста. И я говорю на камеру несколько слов и, в том числе, читаю это стихотворение. Потом оказывается, что во время записи возникли какие-то проблемы и надо сделать еще дубль. Ок, говорю я, но стихов больше уже не читаю, а говорю то, что говорю. Потом ребята идут в мастерскую, снимают картины, мольберт, краски и прочий художнический натюрморт. А я захожу в кабинет Золи. Там висит просто потрясающий мужской портрет. В зеленых тонах, абсолютно притягивающий взгляд. Зелий стоит за моей спиной: смотрит, как я смотрю. Что это? – спрашиваю я. Спрашиваю именно так: не кто, а что? Так спрашивают про Джоконду, например, когда неважно, кто, важно – как.
Оказывается, это портрет отца художника – Льва Смехова, известного книжного иллюстратора. Портрет был написан еще в Москве, на одном дыхании, примерно за пять, «ну может быть, за шесть, максимум» часов работы… О том рассказывает Мила: «я была на работе, утром Золя позвонил мне и сказал: я решил написать портрет отца. А когда я вечером пришла домой – портрет был уже готов…»
Бывает и так.
А портреты самой Милы – они везде, в разных техниках, в разном цвете, свете и облачениях, - без сомнения, это портреты Музы.
Мы еще много разговариваем, листаем большие графические и акварельные листы, потом все вместе пьем чай с яблочным пирогом и снова разговариваем: про Москву, про Иерусалим, про Россию, про Израиль, про жизнь художника, про жизнь жены художника… И мой диктофон пишет…
У меня есть немного диктофонных записей, которые я не убила, а почему-то решила сохранить. Я - не радийщик, никогда не видела ценности слова звучащего, тем не менее, некоторые интервью сохранила. С Аллой Андреевой, с Вероникой Долиной, с Юрием Матвеевым из «Белого острога»… Теперь у меня есть примерно три часа моей беседы с Художником. Я их сохраню и, может быть, когда текучка моей жизни станет более плавной и ровной – без этих порогов и бурных водопадов дедлайна, - тогда я расскажу о том, что видела в мастерской художника, что слышала от него, и как прекрасен был закатный Иерусалим, превращающийся в ночной.
Ребята-телевизионщики любезно соглашаются довезти нас до дома. Мы грузимся в их фургон и едем по ночному городу. Знаешь, говорю я Наринэ, все-таки жаль, что стихи не записались. Вот я нашла стих прямо про Золю!
И я читаю из катулловской книжки:
«Цезарь, мне безразлично, черный вы или белый,
И уж совсем все равно – нравлюсь я вам или нет».
Наринэ соглашается со мной, и хотя Катулла не цитирует, ее фильм таким и получается, о художнике, который НАД.
… А меня уже ждут. Я прощаюсь с Биной и Алексом и прямо сквозь ночь уезжаю в мой любимый Бейт-Шемеш…

Получить представление о картинах художника Зелия Смехова можно из фильма компании «Медиа ТВ Аджента» «Художник и время: апокалипсис и танец».
P1040123
Tags: Номер 32, Пражская зима
Subscribe

  • Кому печаль мою повем

    Нажала на кнопку Написать в блог - и застыла в прострации. Есть три темы, про которые я собиралась написать. Ну и? - Рассказать что мое путешествие…

  • Продолжая про Достоевского

    Сейчас слушаю Бесов. В отличие от Карамазовых, которых обновляла в памяти, Бесов до сей поры не читала. А потому - с полным правом: новый роман, с…

  • Про нищих

    Плохо быть нищим. Тем, кто вечно живёт в долг и не имеет денег иногда даже на необходимое. Тот, кому приходится выкручиваться... А если такой нищий…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments