Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Терезин

http://isrageo.com/2014/02/15/terez034/
Легко писать про чешское пиво и антикварные открытки. Легко скакать пальцами по клавишам, с восхищением передавая свое восхищение, с восторгом – восторг и с удивлением - удивление. Боль получается передать только с болью. И радости от рождения такого текста мало. А не написать его нельзя. Я не знаю, почему нельзя, хотя и догадываюсь. Меня никто и ничто не заставляет: моя частная поездка в Прагу не несет за собой никаких обязательств – я могу вообще ничего не писать. Тем более, что… а кому нужны эти слова? Одни из многих, увеличивающие количество высказанных слов. Как говорится, энтропия и так свирепствует.
Но они нужны мне – и потому вопроса «зачем я пишу», просто не стоит. Нужны мне, но не с самопознавательной целью, которую я декларировала всеми предыдущими текстами. Нужны мне, потому что есть понятие некоего внутреннего долга (а может, чуток попроще: внутреннего диалога), когда ты не можешь молчать, потому что молчание, в некоторых случаях, уже преступление.
Или ровно как у Искандера в «Кроликах и удавах»: если мудрость бессильна творить добро, она хотя бы удлиняет путь зла.
Путь зла сегодня короток и быстр. Точнее, не сегодня, а всегда. Но в минуты затишья на место зла заступает равнодушие. Замалчивание темы Холокоста началось не сегодня. Когда же евреи начинают говорить, им в ответ, бывает, звучит: и что вы тычете своими гнойными ранами? Это уже было так давно, что…
Да неужели?!.. Может быть, еще вспомнить лоялистское (в данном случае) «кто старое помянет, тому глаз вон»?..
Зачем я еду в Терезин? Уж точно не для того, чтобы пощекотать нервы. И не за пасторальными картинками средне-европейских ландшафтов… По которым всего каких-то семьдесят лет назад гнали человеческие стада на убой – в рамках окончательного решения еврейского вопроса.
Мой пятнадцатилетний сын читает сейчас Ремарка «На западном фронте без перемен». И вот эта ремарковская мысль: человек, забывший прошлое, обречен пережить его вновь…
Все дело в том, что Терезин, Майданек, Освенцим – это не еврейское прошлое. И не немецкое. Это прошлое человечества. Это и мое прошлое тоже. И мне – страшно. И потому я еду на вокзал в Холесовичах и сажусь на автобус, который отвезет меня в Терезин.
***
Автобус идет через морось и туман. За окном – квадраты полей и небольшие хутора (или как они называются в Чехии?). Время от времени автобус останавливается – собирает пассажиров. Я спрашиваю у водителя, где мне выйти, чтобы попасть в музей гетто, и он высаживает меня прямо у нужного мне здания.
Терезин появился на карте Европы в 1780 году как крепость, которая постепенно превратилась в небольшой гарнизонный городок. Потом здесь была тюрьма, а в годы Первой Мировой – лагерь для военнопленных. Вторая Мировая сделала Терезин так называемым «образцовым гетто». Такое официальное название было дано этому концентрационному лагерю, узники которого постепенно депортировались отсюда в Освенцим и другие лагеря смерти.
К середине 1942 года город окончательно покинуло все гражданское население, и Терезин стал важным звеном в решении «еврейского вопроса»: полноценным стопроцентным концлагерем. Общее число пленных, прошедших через Терезин – 155 тысяч человек.
По суровой иронии судьбы сразу после освобождения Терезина советскими войсками 9 мая 1945 года здесь была размещена транзитная тюрьма – теперь уже для немцев. Тюрьму закрыли в 48-м, и вплоть до 1996 года здесь находился военный гарнизон.
Сегодня в Терезине, обычном крохотном провинциальном городишке, живет меньше трех тысяч человек и, если честно, я вообще не понимаю, как они там живут.
Но человек – такая тварь, ко всему привыкает…
Я кладу руку на тяжелую старинную дверную ручку, делаю вдох и открываю дверь в музей гетто. С него принято «начинать осмотр экспозиции». На сей раз мой блокнот со мной. И я просто фиксирую, то, что вижу, что чувствую. Мыслей у меня нет, потому что понять и осмыслить это невозможно. По крайней мере, в момент нахождения тебя там. Потому что происходит неизменно вживление тебя в историю. Или же напротив – история вживляется в тебя: словно подсаженный под кожу энцефалитный клещ… Проводили нацисты и такие эксперименты. А дальше – неизвестно: выживешь ли ты, останешься ли ты прежним, или навсегда будешь отравлен.
Таково отсроченное действие Холокоста. Само это слово с греческого переводится как «всесожжение». Каких еще метафор и параллелей…
***
Дом, в котором сегодня расположился музей гетто, был построен в 19 веке как школа. Во времена гетто оно школой и осталось – здесь жили дети от 10 до 15 лет. Постепенно детский коллектив менялся: часть детей отправляли в Освенцим, на их место поступали новые узники.
В первом зале сделана инсталляция – дерево из старых кожаных чемоданов. На чемоданах белой краской намалеваны номера – Са323, L417… Я не знаю, что это за коды и что хотел символизировать автор, когда устанавливал один чемодан на другой, крепил их друг к другу так, чтобы получался условный ствол и условные ветки – безжизненные, но все же тянущиеся вверх. Наверное, там, наверху – свобода. Но только многим она доступна лишь через превращение в дым…
Бесстрастная информация на стендах: из подростков – обитателей этого дома, - спаслись единицы, из учителей – никто.
Кроме дерева здесь есть рисунки. Обычные детские рисунки. Дети за столом – слушают учителя. Футбольный матч. Домики, елки, много цветов… Комната, в которой стоят двухъярусные кровати… Снова цветы и дети, играющие в мяч…
И подписи.
Руфь Клаубович, 13 лет, 21.4.31 – 19.10.44, Освенцим.
Дорис Вейнерова, 17.5.32 – 4.10.44, Освенцим.
Хана Бескова…
Они рисовали рисунки. Цветными карандашами, которые спустя десятилетия потускнеют, но цвет все равно останется… Потом кто-то приходил, - наверное, учитель, - и говорил: собирай свои вещи, вот чемодан, поедешь в новое место… - А рисунок? Я еще не закончила… - Ничего, он и так очень хорош. А там, на новом месте, ты другой нарисуешь… - Значит, можно взять карандаши? – Возьми, конечно… - А Руфь тоже едет?.. – Нет, Руфь не едет. Но это ничего, Хана, ты же уже совсем взрослая, тебе 10 лет. А с Руфью вы потом встретитесь, обязательно. Собирай чемодан…
Они потом встретились. Обязательно.
***
В следующем зале нет никаких стендов. Просто стеклянная стелла, в которой снизу подсвечена звезда Давида. А все стены светло-бежевого цвета, в одну непрерывную строчку заполнены рядом фамилий. В списке бегущих букв, на G я нахожу знакомую фамилию. Такую фамилию носил мой дед – Goldshteyn. Вслед за ней идут имена – Johim, Helen, Albert, Janus, Pavel Arno, Alexander, Karel, Miкhal… Везде разные даты жизни. У всех одинаковая последняя точка – Освенцим.
15 тысяч детей в возрасте до 15 лет прошли через гетто в Терезине в период с ноября 41-го по май 1945-го. В живых осталось 245 человек.
83 тысячи взрослых жителей гетто были депортированы в лагеря смерти – Майданек, Треблинка, Освенцим. 35 тысяч умерли в самом Терезине. 3600 человек были отправлены в трудовые лагеря…
***
Здесь, как и в Яд-Вашеме (деревянный мост, по которому входишь в музей), страшно скрипучие деревянные полы. Здесь желтая шестиконечная нашивка тоже музейный экспонат. Вообще – экспонатов немного, но много информации – на трех языках: чешский, английский, иврит.
… От железнодорожной станции Богушовичи пятидесятикилометровый путь до Терезина людей гнали пешком. Каждому с собой разрешалось иметь 50 кг груза. Каждый был уверен, что это – последний перегон, что здесь, в образцовом гетто, им позволят пережить и переждать ужас Второй Мировой войны. Однако 9 января 1944 года отсюда был отправлен первый транспорт на восток – до станции Аушвиц. Так в Терезине началось окончательное решение еврейского вопроса. Всего до мая 1945-го, когда Советская армия освободила город, было отправлено 60 транспортов.
… Был в Терезине и свой крематорий. Пепел сожженных людей хранился в небольших деревянных ящиках, похожих на почтовые. Один такой ящик выставлен в музее. На нем процарапаны буквы и цифры – Josefa Heller, 12.7.1872 – 29.IX.1942.
… Зал композиторов гетто. Композитор и организатор концертов гетто Виктор Ульман. Дирижер хора и оркестра Рафаэль Шехтер. Композиторы Гидеон Кляйн, Ганс Краса, Павел Хаас… В гетто также был театр, в котором ставили спектакли на иврите. И кафе. Можно было получить билетик и сходить в кафе. Все это и делало гетто образцовым, все это демонстрировалось официальным представителям Красного Креста, для которых руководство гитлеровской Германии устраивало показ: как хорошо и счастливо живут в гетто евреи.
Как только Красный Крест покинул территорию концлагеря, участвовавшие в показательных выступлениях, были отправлены в Освенцим.
… В экспозиции музея использованы афишные тумбы. На одной – афиши, а на другой – открытки, письма, дневниковые записи… Такое шоу. Под названием уничтожение людей. Или вот же, хорошее греческое слово – всесожжение.
… По всем залам в стены вмонтированы экраны, на которых безостановочно идут рассказы – живые свидетельства людей, переживших Катастрофу. Потому в залах вовсе не тихо, как и положено музейной атмосфере.
Да еще пол. Скрипучий пол. Я понимаю, что он скрипит от старости, что это вообще свойство старых музейных полов, где паркет просто рассыхается от времени. Но когда в пространстве звучит каждый твой шаг…
Каждый шаг каждого человека звучит в мире. Как звучит – вот вопрос.
Да, известная мысль про то, что если бы не было в мире зла, как бы мы сумели распознать добро. Правда, следом идет вопрос цены. И уж совсем следом – вопрос ценности человеческой жизни. Да ценна ли она, жизнь человеческая? И если ценна – какими мерами мерить, какими шкалами какие графики выстраивать, какие реперные исторические точки на них отмечать? И если добро и зло определены как крайние точки этого немыслимого графика, то, что в середине?
А в середине – молчаливое согласие, молчаливое «меня не касается».
Ну, в самом деле! Как, каким образом касается нас с вами, живущих в 21-м веке история 70-летней давности, история, например, Руфи Клаубович, которой было бы всего-то 83. И дольше живут люди, и дальше, и внуками обрастают, а в таком возрасте – и правнуками… Каким образом отпечатываются на моих подошвах камни терезинской брусчатки, по которой с кожаными пронумерованными чемоданчиками тысячи детей – ДЕТЕЙ! – уходили в вечность через дым освенцимских печей. Ведь согласно логике обоюдности - не только мои следы теперь остались там, но и холод этих камней я увезла на своих сапогах…
Я ходила по улицам этого небольшого городка, всего-то 13 квадратных километров. Вон там -  крематорий, а тут бараки... Все осталось как семьдесят лет назад, когда в 44-м отправляли на восток транспорт за транспортом, спешили, торопились... А комиссия Красного Креста видела, как все по-доброму и с немецкой педантичностью устроено – даже кафе, даже театр на иврите, даже кино, которое специально к приезду комиссии по заказу СС снял заключенный режиссер Курт Геррон. Кино называлось «Терезиенштадт. Документальный фильм из жизни еврейского поселения». Впрочем, в прокат он вышел под названием «Фюрер дарит евреям город»… И ничего, что потом все посетители кафе, артисты, композиторы, да и Курт Геррон тоже окончили свою жизнь в Освенциме. Как только довольная молчаливая комиссия все посмотрела и отбыла в свою Данию – именно датское правительство инициировало процесс инспекции концентрационного лагеря, в который были депортированы 476 датских евреев…
Сегодня здесь пара магазинчиков в центре, еще пара антикварных лавок, пивная, отель… Неужели кто-то может здесь остаться на ночь, думала я. Хотя могу предположить, что летом, среди полей, тепла и голубого неба, вовсе не думается ночами про тифозные бараки, про то, что трупы из них убирали не сразу, про холод, голод и страх…
Человек такая тварь, ко всему привыкает.
***
В сентябре 1942 года в Терезин был депортирован известный австрийский психиатр Виктор Франкл вместе с семьей. В концлагере Франкл работал как врач. А как ученый он собрал бесценный материал, на основе которого впоследствии написал книгу «Сказать жизни ДА. Психолог в концлагере». Книга получила мировую известность. А сам Франкл стал одним из ведущих психиатров, которые работали в направлении экзистенциальной терапии. Он выжил. В своей книге он пишет:
«Так, я помню, как однажды утром шел из лагеря, не способный больше терпеть голод, холод и боль в ступне, опухшей от водянки, обмороженной и гноящейся. Мое положение казалось мне безнадежным. Затем я представил себя стоящим за кафедрой в большом, красивом, теплом и светлом лекционном зале перед заинтересованной аудиторией, я читал лекцию на тему «Групповые психотерапевтические опыты в концентрационном лагере» и говорил обо всем, через что прошел. Поверьте мне, в тот момент я не мог надеяться, что настанет тот день, когда мне действительно представится возможность прочесть такую лекцию…
Что было делать? Мы должны были пробуждать волю к жизни, к продолжению существования, к тому, чтобы пережить заключение. Но в каждом случае мужество жить или усталость от жизни зависела исключительно от того, обладал ли человек верой в смысл жизни, в своей жизни. Девизом всей проводившейся в концлагере психотерапевтической работы могут служить слова Ницше: «Тот, кто знает, «зачем» жить, преодолеет почти любое «как»…»
На своем собственном страшном опыте Виктор Франкл доказал, что отсутствие смысла жизни является главнейшим стрессом для человека. Но если этот смысл есть – тогда человек может пережить любые ужасы, которые уготовило ему Провидение.
***
Уже совсем стемнело. Дождь моросит и моросит. Я одиноко стою на автобусной остановке. И мне страшно. Мне страшно, что автобус не придет и не увезет меня в Прагу, что автобус не увезет меня из концлагеря, что мне придется провести в Терезине ночь… Это, конечно, было бы вполне серьезной настоящей аттракцией – уж всерьез так всерьез, вживаться так вживаться, вживляться так вживляться.
Но я вовсе не готова к такому испытанию. Я живу в 21-м веке, я сегодня вернусь в отель, включу компьютер и буду смотреть новости… (Я еще не знаю, что мне пришлют новости с Майдана. И в том числе - небольшой снимочек с плакатиком «Бей жидов!». Так себе плакатик, даже и не провокационный, в свете всех прочих событий. Но ведь все эти образцовые гетто начинались тоже простенько – с афишных тумб, с разрешения привезти с собой 50 кг груза, с отполированных ветрами, дождями и ногами камней мостовых обычного гарнизонного городка, по которым ходила и кивала головами комиссия Красного Креста, по которым, спустя годы, ходила праздным туристом с блокнотом и я…)
В жизни должен быть смысл. У всего должен быть смысл. Если он есть – тогда есть и жизнь. Так кольцуется эта композиция. Но неужели эти страшные нечеловеческие «терезины» - тоже были частями смысла или даже некоего замысла… И, ох, как хочется, опуститься до обывательского восклицания: «но если Он есть – как же Он допустил?!»
Не допустил.
Мы допустили. С молчаливого согласия. С молчаливого «не мое дело».
Автобус, наконец, подошел. Я уехала из Терезина, не оглядываясь.

Фотографии здесь
Tags: Пражская зима
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments