Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Category:

Единство пульса

 - Смотри, как играется «Во поле березка…». Вот с этой клавиши – видишь, на ней такая зазубринка? Вот с нее начинать, - раз, два, три, четыре… И дальше двигайся в сторону окна – раз, два. Раз, два. Раз. Два… Теперь повторяем то же самое: раз, два, три, четыре. Раз, два. Раз, два. Раз. Два… Здорово, да же?!
 Я была во втором классе. И первый раз в жизни мне дали потрогать клавиши пианино. Оно было коричневое, лакированное, новенькое, только что купленное для моей подружки Иры, которую во втором классе торжественно определили в музыкальную школу по классу фортепиано.
- А почему я не хожу в музыкальную школу? – спросила я вечером дома.
 - Потому что у тебя слуха нет, - ответили мне просто.
С тех пор я умею играть одним пальцем на фортепиано «Во поле березка стояла», первую часть (до припева) антоновского хита «Крыша дома твоего» (ему Ира меня научила чуть позже) и твердо знаю, что у меня нет слуха. Но уши-то у меня есть. И я бывала на концертах. Хотя не уверена, что умею слышать.
Как-то раз в нашей филармонии второй рахманиновский концерт солировал некто из столиц. Фамилию я не запомнила, да и шла я не на столичного пианиста, а на Рахманинова. Неожиданно мы оказались в одном зале с Ларисой, которая учила музыке моего старшего сына. Вежливо раскланялись. Когда все закончилось, Лариса спросила меня: как вам? Потрясающе, - сказала я. Да? – улыбнулась Лариса. – А на мой вкус солист был плох, оркестр уж его вытягивал-вытягивал, да так и не вытянул…
Как она знала это? – подумала я тогда. Как можно услышать обычным человеческим ухом, когда за привычным бегом нот можно угадать Музыку?
Не есть ли умение воспринять музыку вот такое угадывание? Когда ты пускаешься в этот путь – много раз пройденный, исхоженный, знакомый до подробностей, но… Призвуки – иные. Воздух – иной. Свет. Тепло. Холод. Мрак. И некий именно этому жизненному моменту соответствующий ракурс – единственно возможный. И потому – всегда новая музыка. И не всегда хорошая. И пониманию этого – еще предстоит учиться.

Я была, кажется, в пятом или шестом классе, когда в школу пришла работать Вера. Вера играла на аккордеоне. Это был такой единственно возможный симбиоз между простоватым баяном и возвышенным фортепиано. Женщина и аккордеон смотрелись восторженно. Я любила смотреть как бегают ее пальцы по клавиатуре – вверх вниз, резкой волной поднимаясь и также опускаясь, отчего музыка тоже получалась волнообразная. И как всякая живая музыка была чудом.
Именно Вера сказала фразу, которая стала еще одним кирпичиком моих знаний о музыке: все, что звучит с пластинок (тогда еще даже кассет не было!) – это консервы. Они никогда не сравнятся с живым исполнением.
Много позже я поняла почему. Когда сумела уловить эту звуковую волну. И эмоциональную мощь, что идет от спины дирижера, от его взлетающих рук. Когда я вдруг почувствовала, зачем все же нужен дирижер, почему у каждого дирижера получается своя версия. Почувствовала. Но так и не поняла. Ведь у меня, по умолчанию, нет не только слуха, но и некоторой важной базы.
Вот Мравинский. Дирижер, который по какой-то всемирной рейтинговой версии, входит в двадцатку самых великих дирижеров всех времен и народов. Предшественник Темирканова по руководству оркестром Ленинградской филармонии. Один из самых выдающихся истолкователей музыки Чайковского. Он говорит так:
«Музыкант, если он не в числе считанных гениев, тогда он должен обладать каким-то материалом познания, очень широким пониманием в других областях, в соседних областях, в познании мира вообще. И тогда это его понимание где-то надо собирать и фокусировать в очередную страницу партитуры. Что такое музыка? Это документ всего того, о чем я сейчас так пытался намекнуть. Как обойтись только ушами, музыкальными инструментами – только этим обойтись трудно…»
Потому что должен быть базис. Основа. И это касается не только музыкантов. НО и всех простых смертных, кто хочет услышать. Основа, немножечко (ха-ха…) большая, чем умение одним пальцем наиграть шлягер и понимание того, что на консервированной музыке абсолютного впечатления не получишь. Ведь чувствовать музыку доступно и простым смертным.
Доступно ли мне – вот вопрос.

5 ноября 1888 года впервые в Петербурге прозвучала Пятая симфония Чайковского. За дирижерским пультом стоял сам автор. За год до этого он писал в своем дневнике:
«Жизнь проходит. Идет к концу. А ни до чего не додумался. Так ли я живу? Справедливо ли поступаю?..»
Спустя 125 лет, 6 ноября 2013 года мне прислали послушать Пятую симфонию по версии Мравинского. Это оказалось нумерологическое совпадение, не более того. Равно как и то, что 6 ноября 1893 года (то бишь ровнехонько 120 лет назад) Петр Ильич умер. Да и самому Мравинскому нынче – 110 лет со дня рождения...
Все – ни о чем. Притянуто за уши. За те самые уши, на которые мне наступил медведь, которые забиты ватой неведения, но даже через них в меня льется… Всего на пять лет старше меня был Чайковский – и такая музыка. КАК? ЧТО ЭТО? Откуда такое умение, такая степень улавливаемости, считываемости звукоряда, звукобега из пространств мне неведомых, но в которые меня допускают посмотреть. Ушами посмотреть. Всею собой воспринять. Умею ли? Превращаюсь ли в камертон, или в натянутую струну, резонирую ли я, вибрирую ли, становлюсь ли сама музыкальным инструментом… В конце концов – что же я слышу?
Да и слышу ли?
Вхожу ли и я в это дантов лес, - «Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сказочном лесу…». Не охотничьи ли рожки вступают? Не на меня ли идет охота?..  Да разве это лес? Да разве не иные миры?! Миры человеческих итогов и тревог, когда – не поздно ли уже метаться в поисках смысла? Нет ли уже обязанности первостатейной, первостепенной смириться в своем взгляде назад. Потому что – и не зачем вовсе. Потому что со всей силой осознанности остается смотреть только вперед. И пытаться разглядеть среди звезд  Его глаза. И в этом смысле - не есть ли оптимизм (всякий оптимизм – от лирики до клириков) – всего лишь бытовая суета, которая помогает оправдать себя и пережить дни сомнений и тягостных раздумий. Пусть и русским языком пережить, раз иных умений дано чуть. С ячменное зернышко дано, с крошку графитную, что от карандаше на бумаге остается, когда с размаху ставишь точку, да и ломаешь грифель. Чем дальше писать будешь? Не исписался ли твой карандаш так, что уже и чинить нечего – все остатки в стружку изойдут.
И уже тут  следующий уровень - не о том ли любые жизнерадостные конвенции: когда мы как бы договариваемся сами с собой о пактах неуныния и благодушия к самим себе. Вот  я таков – и я прощу себе это. Не в том ли суть оптимизма? Но чем дальше мы идем и чем выше смотрим (выше – читай глубже!), тем отчетливее и бесповоротнее, тем громче музыка атаки. И тем тише музыка души… И снова – в лес. Иди в свой лес. В свою лесостепь: по дрова, за хворостом, за корзиной подснежников посреди зимы… А у Марины-то сад был, не лес. И у Борхеса тоже был сад. А у Чайковского?
О, эта привычка уложить в рамки понятного. Пусть будет лес. Пусть будет ноябрь. Пусть будет ночь с 5-го на 6-е, пусть будет доживание до 120 лет – как и положено. Пусть будет возрождение в одной отдельно взятой душе через 125 лет. Пусть будет – тот самый розмариновый мороз ноября, снеговая буря сорокалетия, вслед за которой приходит постепенная пора перестать оглядываться назад.
Оглядывается ли Чайковский. Я не знаю. Что говорит Мравинский. Я не знаю тем более. Но я чувствую эту безоглядность в валторнах и трубах. Безоглядность их сурова, и мне не хватает ее описать. Сил не хватает. И знаний. Но ведь он (или Он?) волной поднимает меня. Волной, в которой нет лирики и романтики, а есть сила, которая зашвырнет меня высоко да и расхлещет о скалы. И уже нет безопасного леса вокруг. Да вообще-то и волны нет – а есть лишь моя беспомощность уложить неописуемое в рамки привычных образов. Но в том и дело, что у этих образов нет рамок. И самих образов тоже нет. И привычными словами не опишешь. Не потому что не хватает аппарата, а потому что в иных мирах не всякому дано путешествовать. И все мои сравнения пока неизбежны. Ведь через сравнения мне познавать легче. И может, даже единственно возможно мне познавать пока – через сравнение. Когда я в Пятой симфонии Чайковского слышу это «так ли я живу?», воплощенное в звук.
Вот я пытаюсь. Я не сплю. Мне некогда спать. Я дышу через раз. Суметь воплотить в знаке то и так, что ему было дано в звуках. Не образами! Оказывается – я вдруг услышала это, - не мыслят композиторы привычными нам образами, они видят мир не волнами, и степень их тревожности прямо пропорциональна степени бытового оптимизма. И если в нас хватит духа отказаться от него и вдруг увидеть надгоризонтный мир – садом расходящихся тропок, посланным на этот ад на этот бред, когда на изнанку выворачивает. Но Боже мой, как велика эта изнанка. Как непомерна она восприятию простым ухом простого смертного.
И тут мне разъясняет Мравинский, помогает мне понять, что – да, никакого оптимизма щенячьего в самом конце нет. Нету его там у Чайковского. Это просто неумелые трактовщики говорили, что в финале все всех победили:
«Я не разделяю мнения, что финал – это победа над всем, что надо победить. Это мажор и очень страшный мажор – ложное впечатление о торжественности. Я не склонен рассматривать Пятую симфонию как победный праздник. Да, здесь имеется некоторая доля сентиментальности, но эпоха, в которую он ее сочинил, – это им бросилась в глаза поверхностная чувствительность блеющая. Но это ложно понятое! Это не главное. Трагизм и единство пульсов, и кованая форма. Да, здесь есть слезы. Их не так много, но они кровавые».
Их немного. И они кровавые. Слезы восприятия жизни всегда таковы: немного и кровавые. И уши, чтобы услышать, тут не нужны. Потому что такое слышишь даже, наверное, и не сердцем (на которое известный француз раз и навсегда наложил обязанность зоркости). Наверное, есть какой-то специальный орган, звукораспознающий, считывающий – как музыканты с листа считывают. Названия этому органу я не знаю, определять его в район души – не хочу. Слишком много необъяснимого мы тащим в этот район – захламили уже своими неясностями, которые привычно на тонкую душевную организацию сваливаем.  Ей, организации, уже и не продохнуть под наваленным неизвестным. Но это – у нас. У простых смертных. А Чайковский это непознанное ловил и на нотный стан усаживал. А такие, как Мравинский, потом взмахом руки – оживляли. Чтобы такие, как мы все, остальные прочие, могли сами в себе разбираться. Не уповая на клавиши со щербинками. А лишь тем самым органом, антеннкой небольшой, которая улавливает и преобразует это нечто во что-то. Помогая обретать с этим нечто единство пульсов. Когда зоркое сердце начинает в унисон биться. И вот так, пульсы выравнивая, встраивая их в единый звукоряд, начинаешь самого себя слышать и в себе разбираться. А уж это для чего – тут каждый сам определяется.
И гениальность Чайковского в том, что он может через звук обратиться ТАК, что будет воспринято даже такими бесслуховыми, кто квинту от кварты ни в жизнь не отличит. Потому что, как ни крути, а образы, нам явленные нашими столетней разницы ноябрями – одинаковы. Ну, или хотя бы похожи. Как похожи друг на друга розмарин и мороз.
На уровне со-звучия.

Tags: Майселф, Посевы
Subscribe

  • Арие на радио

    Арие Бен-Цель, чью книгу «Рассказы для Ноя» мы сделали в прошлом году, рассказывает про книгу, про творчество и вообще говорит о жизни на…

  • Три события за сегодня

    Объективно из всех трех именно за сегодня всего одно. Но второе на промежуточном этапе тоже сегодня завершено. А третье случилось на днях — просто…

  • Райские яблоки: вместо послесловия

    Поездку в Олонки мне помогла организовать Оксана Емельянова, которая в этом селе и родилась. Когда-то мы с ней учились в ИГУ на одном и том же…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments