Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Сердце напролет

Супруг прислал ссылочку – непонятно как, непонятно зачем. Зацепило его просто. А буквально за пару часов до этого я, общаясь с Мариной Свининой, вспоминала Анатолия Ивановича… И вона как вырулило…На мысли мои срезонировало, что парафраз сам собой сложился…

Иду по улицам. Или не иду. Веду рукой по шершавому парапету на набережной. Или не веду. Ведаю о чем-то потаенном, скрытом от глаз людских, как известные мифические иркутские катакомбы, замурованные, якобы, ушлыми гебистами в пору расцвета эсэсэсэрии, – рассказываю о том сыну среднему, и слышу его, с горящими глазами: вот бы попасть, вот бы найти тот тайный ход… Или не ведаю.
О чем глаголю. О каких азах, буках и тех самых ведах, которые заменяют нам и Старшую Эдду, и младшую ее сестрицу, и братца Беовульфа со всеми этими нибелунгами.
Ох, как благозвучно непристойно называли мы тех самых скандинавов мифических в пору нашего безудержного студенчества… Сибирского студенчества с иркутским привкусом, ведь только у нас журналистов готовили: и в Красноярске не было, и в Новосибирске не было в те поры. А вот в Иркутске – пожалуйста. И по полной программе: от «Ленина журналиста и редактора» до тех самых нибелунгов хулиганских. Из песни слова не выкинешь. О вещем Олеге – тем более.
Вот и я. Как ныне сбираюсь. В очередное путешествие – в мировые пространства да вглубь самой себя. И какое из путешествий значительнее да весомее – как посмотреть, как вслушаться, как продохнуть… Продохнуть – как выдохнуть резко. Резво выдохнуть – в крике или в стоне, а может и вой настоящий, утробный, исторгнуть из самых недр, из самых нутряных кишок с печенками: ну же!!! Что скажешь??? Смотри на меня – на вот такую меня, извернувшуюся от боли обожания, от любовной ненависти к тебе, моя малая родина!!!
Грехи мои тяжкие… Где родился, там и пригодился – верю и знаю. Что ж ты меня вот так изнутри, вот так исподволь ржавью выедаешь? Голову мою выбеливаешь белизной снегов своих. Плюешь мне вслед трижды и схватываешь в охапку, чтобы осенним хороводом листьев кружить. Почему люблю тебя так – как ненавижу. Почему презираю тебя до обожания и преклонения… То ли я мазохистка, то ли лыжи не идут. То ли единство и борьба противоположностей во мне зарубки рубят – на память. На долгую и вечную память – татуировки топором, которым «в лапу» избы здешние рубили. Рубцы. Ровно такие же, как оставили на мне два десятка лет назад на теле. Ровно такие же – только изнутри. Кровят время от времени. Не заживают.
Ты скучаешь по дому? – спрашивали меня разные люди и о разном. Улыбалась в ответ. Смеялась в лицо. По кому скучать, когда вот он мой дом, со мной сейчас. Дом – это же люди. Те, кого ближе нет. А все остальное – прописка, штамп в паспорте. Люди – вот они, руку протяни. Так что ли по прописке скучать? По дому на улице Железнодорожной?
Возвращалась. Захлестывало меня тоской – живи, жи-ши пиши с буквой и. Расставляй над ней точки – потому что тут место твое. А что делать… И шла по городу, и фотографировала в этой тоске древнерусской наличники, как последнюю уходящую натуру, и что-то во мне проворачивалось, какие-то шестеренки шерстить начинали, пыль с себя стряхивали, и весело плясала внутри меня та самая пыль – как в столбе солнечного света. И откуда он только брался этот свет?! Да все оттуда – из глубинного моего родства. Из моего ночинапролетного маятникового блуждания в своей собственной душе, которое только одним и лечилось – иди в город. Пешком иди. Ногами пересчитай все его камни, весь его изрезанный трещинами асфальт, все его лужи, в которых небо отражается. И стены домов – провинциальные насквозь, провинциальнейшие, когда врезают в вековые лиственные бревна сруба безликий мертвый пластик, почитая это за хорошо и современно.
И это было не местечковое во мне, не посконно-лапотно-патриотичное и не любовь к отеческим гробам и подавно, но что-то такое надземное, предопределенное, когда неспроста мою человеческую молекулу именно в эти пейзажи забросили, в эти интерьеры поселили, в эту данность определи мое бытование, насыщенное чрезмерностями. Негодованием – через край, презрением – не меньшим, но и невозможностью отлепиться. А почему – не знаю.
Потому и кровит. Как всякая несостыковка между хочу и должен. Мало ли чего я там хочу. А вот должна…
Да кому и чего я должна?! Да разве не самой себе я прежде прочего – должна? Разве не детям своим я должна? Не родителям? А все эти химеры-субстанции надуманные – с чего я им-то обязана? Да и чем? Тем, что мне баночка фруктового пюре была положена в магазине по распределению, когда двадцать с лишним лет назад у меня старший сын родился? Тем, что у меня горячая вода есть и холодная, и киловатт копейки по-прежнему стоит?...
И откуда во мне эта привычка на примитивные рельсы бытового удобства переводить?! Презираю себя за. А поделать ничего не могу – раз за разом сетую в душе, на зассаный подъезд расстраиваюсь. Грубо скажу, непристойно, да и пусть! – я не ссу в подъезде, и мои дети, и мои близкие… Но мой город позволяет, чтоб в его подъездах, и на его улицах… Город позволяет, потому что вписан в контекст страны, а страна – это уже особый строй ментальный. И он – вот такой. И городу моему этот строй… ну сложилось так, ну что же поделаешь… И не от этой ли обреченности во мне черные волны в душе ходят, глаза мне застилают, видеть рассветы розовые и закаты пепельные мешают.
Не обращай внимания. Сделай, а не ной. Живи в мире своем.
И я ведь живу. Живу в мире. В своем. И временами не вижу даже того, что вынести не могу, а то, что могу – вижу и замечаю. И домишки покосившиеся, но с таким приятным пахучим веселым дымом из трубы, который радостным столбом через зиму поднимается. И запах горячих трамвайных рельс, которые двумя серебряными лучами под солнцем в гору поднимаются. И кленовый шум за окном – рыже-красный листопадный, словно бы навсегда прощающийся со мной. Да ведь и так навсегда – ибо за умиранием вслед не возрождение приходит, а просто новое рождение: новых листов, новых слов, нового времени.
Но раз за разом все труднее мне это возрождение дается. Но и все легче. Невообразимо легче мне переключать себя стало, хотя все меньше для этого возможностей. Уходит город. Не тоскую по нему, нет. Но плачу, как плачУ – слезинками, что на возвращение в фонтан кидают. Так и я – смотрю, как меняется лицо города, вижу, что не поделаешь ничего, да и не стоит делать: нелепо выглядит старик в цветастых шортиках да в панамке детсадовской. Забавно выглядит в хайтековских интерьерах человек в прошловековом костюме – на карнавал похоже. А значит, всему свой срок, свое развитие, и незачем канифолить и лакировать. Что умирает – позволить ему умереть. Уйти достойно. А дальше – пусть новое придет. Что ж теперь…
Но.
Никто не отнял у меня права плакать по тому городу, который был моим персональным Римом. С моим собственным колизеем и моими собственными имперскими построениями. Все дороги мои туда вели. А потом – империя пала. Был Рим как мир. И как мир и остался, но там – в том моем персональном прошлом, на котором мое нынешнее будущее выстраивается. Но только мое. Личное. А город… А что город?...
Всегда говорила и сейчас повторю: хочу, чтобы мои дети уехали из города, в котором родились. Это честно. Это просто и честно. При всей моей любви и ненависти, при всем моем врастании и вплавлении в эту городскую суть. При всей мое преданности – как ни смешно бы это звучало, ведь что я сделала для города? Какое дерево посадила? Какой дом в порядок привела?...
Но я родила здесь детей. Я им дала восточносибирскую родину, иркутские корни. И где бы они ни оказались, куда бы их жизнь не привела, какими бы судьбинными дорогами они не шли – они навсегда из здешних мест. И это все, что я могла городу дать. Из его корней свои побеги в мир отпустить.
Уезжайте, а я останусь… - так Галич пел. А потом и сам уехал. Сложилось так. Такова ему выпала карта судьбы, линия его жизни так на ладони повернула.
Смотрю я на свою ладонь и вижу на ней все три моста, что через Ангару город стежками стянули-соединили. И своих троих сыновей тоже вижу, что по жизни – дай Бог! О чем и прошу со всей силой своей просьбы! – уверенно пойдут. Да и буква И как буква N зеркальная…
Настя меня зовут. И я из Иркутска.
Tags: Майселф, Посевы
Subscribe

  • Стабильный савланут

    Савланут на иврите — это терпение. Стабильный савланут — это бинина фразочка. Так у нее назывался скайп, да и в беседах про «как дела» он самый…

  • Поколение дворников и сторожей

    Вчера вечером я уже на последнем издыхании просто завершала разбор внешнего плана своих культурологических сугробов: то есть мне осталось навести…

  • Личный архив. Часть вторая

    Сегодня закончила оцифровку работ младшего. Младший. До школы Младший. Начальная школа Младший. Школа после 2013 Младший. Пирамида Теперь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments