October 22nd, 2012

writer

Длина нитки

У младшего ранец из строя вышел. Лопнул по шву в двух местах. Надо зашить. И вот я беру коробочку с нитками, подбираю подходящую по цвету, иглу выбираю такую потолще... А сама в это время думаю о своем. О важном думаю, о серьезном, а не про ранец вовсе. Но ранец надо зашить, надо сделать ДЕЛО. А там, в голове, лишь мысли, просто мыслительный процесс, внутренний диалог с самой собой. Про ранец же я не думаю, я просто знаю, что надо зашить и только. 
Думаю про одно, а руки сами делают, глаза сами смотрят - вот такое состояние.
И оба раза (в двух местах разошелся-то) вот на таком не-думании о том, что делаю, я отрываю нитку ровно той длины, которая нужно, тютелька в тютельку, чтобы не осталось хвоста этого в иголке коротенького, который потом ни туда, ни сюда, а выбросить жалко. Бабушка еще в далеком детстве приучила: не выбрасывай, сгодится, а вообще старайся сколько надо отмерять.
А как тут стараться?
Да вот так. Не думать. 
Руки сами знают, глаза сами видят. И сами все сделают как надо - просто им не мешать, не отвлекать их ненужными мыслями от дела.
Прикладной бытовой буддизм.
А уж ниток-то какая экономия!
writer

Глубина взгляда

Это у Экзюпери, растащенного на цитаты, но он же не виноват.
"Зорко одно лишь сердце".
Давно-давно, когда я словами баловалась (ну проще относилась, а потому экспериментировала легче), я переиначила:
"Звонко одно лишь сердце".
Знать бы мне тогда (тогдаааа, в том моем простом и безрассудном времени...), что метафоры суть не всегда бывают метафорами. Точнее - не всегда остаются в ранге метафор, метонимий, синекдох, гипербол, литот... Вот с последней особенно: "есть только миг, за него и держись..."
Звонко одно лишь сердце. И колокольчиком - звенит, и набатным колоколом - бухает, и вечерний звон, и хрустальный - того и гляди, чтобы мелодичность его не оборвалась прощальным звоном со всего маху об асфальт бокалов.
Брат мой женился когда - вот они с невесткой два хрустальных бокала хряпнули себе под ноги - с таким шершавым звуком стекла разлетелись, а потом гости по ним в ресторан пошли (ну, мужчины больше - женщины-то все на каблучках, праздник же...). И хрустит под ногами, хрустит. Звон в хруст превратился. В скрежет даже.
Словечко сразу на ум приходит: заскорузло. Ох, подходящее словечко для описания сердца, которое под грузом опыта (сын ошибок трудных - еще гений так определил), прожитого и пережитого, обрастает, зарастает, порастает - и быльем ведь тоже. Покрывается коркой такой, злонепропускаемой - а иначе выжить как? И тут уж, пардон, не до звонкости. 
Потому что звонкость - беззащитна.
Потому что мы считаем, что живем вечно. Ну на самом деле, в любом случае, ведь не завтра же умирать! И даже не послезавтра - если повезет.
Кто сказал?
Вот в информагентствах прошло: в Тайланде туристка погибла под колесами грузовика - дочку двухлетнюю вытолкнула. У нее ведь в планах не было на отдыхе - и вот так...
Ну избитый пример, избитые мысли. Не новые. Не оригинальные. Миллион раз до меня и после меня миллионом людей подуманные. Но мне до миллиона - какое дело? Ровным счетом эта синекдоха меня не касается.
Синекдоха до последнего вздоха просто. Мыслить образами.
И вот это звонкое сердце. Живое. Раскрытое. На ладони лежащее. Дышащее. Оно все же - не звонкое. Нет, не права я была в том своем полу-юношеском задоре. Точнее - так: в полу-юношеском как раз права была, а вот сейчас - иначе видится. Сейчас я понимаю, что Экзюпери-то формулу оптимальнее вывел. Потому что звонкость - это и есть молодость, радость и свет, когда звенит=поет, от той самой радости и поет. Но чем дальше ты идешь по жизни, чем сильнее вот эта заскорузлость проявляется, тем сложнее ту самую звонкость сохранять. И в какой-то момент ты вдруг понимаешь, что она и не важна даже. Что важнее ее сто крат: зоркость. Умение видеть. Видеть сердцем.
Чтобы оно видело, а не просто пело от того, что видят глаза.
writer

Шире, еще шире

Ну и в-третьих, как говорится:)
Я раньше никогда не подавала нищим. Из принципа. Из объяснения, которое самой себе придумала. Подавала бабушкам - маленьким, чистеньким, аккуратным. И все. Никому больше. Детям не давала. Мужчинам - вообще никогда. Даже старикам.
Сейчас подаю. Парень молодой в переходе сидит всегда. Не пьяный, на бомжа не похож. На аутиста похож - в себя смотрит. Ему в ладонь монету опускаю. Никогда бы раньше, просто никогда...
Хожу собак кормлю. У нас стая живет за домом, на теплотрассе. Там одна маленькая черноухая, меня уже выучила. У нее, правда, большие кобели черные, бывает, отнимают кусок. Но она научилась меня ждать, а я, видимо, научилась так приходить, чтоб она свой кусок вперед всех проглотить успела.
Что делаю вообще...
Как там у классика (в уста персонажа того еще вложено, но дела не меняет): никогда ни у кого ничего не просите, сами придут и сами все дадут...
Никогда ни у кого ничего не просила. Сами приходили редко. Но тем, что не просила - гордилась, да. Может, и не до греха - если по шкале какой-нибудь измерять. Но грех гордыни он и есть грех, не так ли?
И вот с некоторых недавних пор - я прошу. То ли переступила через себя, через гордыню свою, то ли поглупела, то ли помудрела. Не в том, как говорится, дело. Дело в сухом остатке: раньше было так, а теперь - так. Вот у вас всех просила - дайте мне. Поверьте мне и дайте мне возможность. И вы мне - раз! - и дали. Кто это - вы? Ну не только те, кто эти строчки прямо сейчас читает. А шире, немного шире, бесконечно шире - целый мир.
Мне мир - дал. Я его попросила и он мне - дал.
Чем я его, мир, отблагодарить могу? Только вот так же дать тем, кто просит. Мне ли рассуждать и, тем более, судить - и парня того просящего, и кобелей, которые маленькую белую собачку обижают... Это жизнь. Обычная жизнь, без прикрас.
Но я у нее ПРОСИЛА, и мне - ДАЛИ.
И я благодарна - до неба и через небо, через то самое небо, по которому я 6 ноября полечу в Иерусалим.
Я попросила, и мой мир - расширился. Шире стал. Еще шире.