September 22nd, 2011

writer

Эдуард Кочергин

22 сентября 1937 года родился Эдуард Кочергин.
Когда берется сапоги тачать художник, это может привести к совершенно разнообразным результатам. При этом вовсе не факт, что сапоги обязательно не получатся. Может, и получатся. И даже выйдут такими, что сносу им не будет. Потому что редко, но встречаются мастера на все руки, которым по плечу дела, далекие от их основного призвания. Ну, или не призвания, а хотя бы способа, которым они зарабатывают себе на жизнь.
Подобная ассоциация родилась после прочтения двух совершенно разных по типу, духу, настрою, - одним словом, вообще по всему, - книг, каждая из которых достойна занять место на книжной полке домашней библиотеки. Книжки хороши каждая по своему, а объединяет их как раз то, что каждую "стачал" совсем не писатель. Первая принадлежит перу театрального художника Эдуарда Кочергина, вторая - кинорежиссеру Александру Гордону. Роднит эти книги и еще одно обстоятельство: обе они написаны о других людях, но именно так авторы рассказывают о своей жизни.
Кочергин - сын репрессированных родителей, с лихвой хлебнувший послевоенного быта детских домов, - пишет об обитателях в ту пору еще ленинградского дна. Воры, проститутки, инвалиды и калеки, люди, у которых война и советская власть отняли все, включая надежду, описаны с такой изящной простотой, что хочется плакать. Это даже не метафора ради красного словца. Когда читаешь эти небольшие рассказы, в которых трагичное становится нормой жизни, а воры и пьяницы вызывают странную неосознанную симпатию, понимаешь: рассказчик - Мастер. Скупыми штрихами фраз ему удалось передать ощущения, атмосферу, сам дух того времени. И так до конца и не понимаешь: как это он ТАК написал свою "Жизель Ботаническую", что рассказ и заканчивается хорошо, и выдержан в нейтральных тонах, без излишнего трагизма и пафоса, но - так грустно, невыносимо просто. О том и пишет Кочергин: как жизнь невыносимая и невозможная становится выносимой и возможной. Потому что куда же денешься? Вот и живем.
По этой причине или по какой другой, но воры и пьяницы, которых описывает художник Кочергин, вызывают необъяснимую симпатию. А Кочергин тем временем и не пытается ничего объяснять - он просто пишет о людях, среди которых прошло его детство. Но пишет - как рисует. Слова выстраиваются в линии текста, и невозможно оторваться, пролистать равнодушно. Про такие книги еще говорят - задело за живое.
Книга кинорежиссера Гордона за живое не задевает. У нее нет, возможно, такой цели. Тем более, что без всяких там красивостей текста она становится интересна сама по себе - фактическим материалом о жизни и творчестве Андрея Тарковского. При этом больше, конечно, о жизни. Гордон пишет о Тарковском не только как о сокурснике по ВГИКу, но как о брате своей жены. И так же, как у Кочергина, у него получается рассказ о самом себе. Рассказ в целом ненавязчивый, но менее захватывающий. Тарковский в книге предстает не картинкой с программки Венецианского фестиваля, но живым человеком. Это радует, но не поражает. Не поражает ТАК, как герои Кочергина. Возможно, Гордону не хватило умения превратиться из рассказчика в повествователя. Возможно, портит все восприятие нет-нет да и проскальзывающая в паре мест зависть к коллеге, с которым они когда-то были на равных и даже дружили. Тем не менее, книжка читается, она интересна. Что до изысков стиля, то, может, в биографиях да в воспоминаниях они и не требуются. Факты - живые, подлинные, неподкорректированные, - гораздо интереснее любых литературных пассажей. И главными здесь становятся, бесспорно, цитаты из дневников.
30 января 1986 года, менее, чем за год до смерти, в Париже Андрей Тарковский писал:
"Каким ошибочными и ложными представлениями мы живем! (О французах, о неграх.) А кто к нам отнесся лучше, чем французы? дают гражданство, квартиру... А в клинике одна негритянка - просто ангел, - улыбается, старается услужить, любезная, милая.
Наши представления нужно менять. Мы не видим, а Бог видит. И учит любить ближнего. Любовь все преодолевает, и в этом - Бог. А если нет любви, то все разрушается.
Я совершенно не вижу и не понимаю людей, отношусь к ним заведомо нетерпимо. Это истощает и духовно запутывает".
Вот в таких словах и можно увидеть подлинное лицо человека. И возможностью цитировать Гордон пользуется умело.
А Кочергину цитирование ни к чему. Он "своими словами" рисует человеческие портреты, отчего они проступают не менее выпукло и четко, чем подкрепленные цитатами.