August 8th, 2011

writer

Зерно 8.08.2011

Чаще всего те, кто знает, как лучше, не знают, как это сделать по-настоящему хорошо. Поэтому никого не надо слушать.

Алеся Петровна
writer

Жоржи Амаду

 6 августа 2001 года умер Жоржи Амаду.

Мы учились на первом курсе госуниверситета. Мы были просто зубрами советской журналистики, акулами пера и только природная вежливость не позволяла нам сурово сплевывать под ноги, чтобы показать насколько мы круты и насколько все знаем и умеем.

Страшно сказать, тогда еще был Советский Союз и мы застали «Невозвращенца» Кабакова в самиздате – как и положено на папиросной бумаге, десятай копия на пишущей машинке.

Советский Союз еще был, а потому хороших книжек еще не было. Но уже появлялись. Постепенно. И в тех местах, что подальше от столиц.

С нами учился парень из Читы – Олег. Отучившись год и закрыв сессию он собрался домой. И прошел слух, что в Чите с книгами ну совсем уж получше, чем в Иркутске. В итоге мы собрали Олежику какую-то сумму денег – мол, привези почитать.

И Олег привез. Кому что не помню, но нам с супругом - «Дону Флор и два ее мужа» Жоржи Амаду. Счастливы были несказанно, потому что тогда все знали, что Амаду – это тот, который «Генералы песчаных карьеров».

writer

Александр Блок

 7 августа 1921 года умер Александр Блок

Когда мы в школе изучали «Двенадцать», никто не говорил, что это ирония и насмешка. Тогда все было всерьез и – революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг.

Но вот Виктор Шкловский пишет:

«Двенадцать» — ироническая вещь. Она написана даже не частушечным стилем, она сделана «блатным» стилем. Стилем уличного куплета вроде савояровских». (Михаил Савояров – поэт-эксцентрик того времени), с которого якобы Блок и списал образ и стиль поэмы).

И далее - подтверждение этому находится в записных книжках Блока. В марте 1918 года, когда его жена, Любовь Дмитриевна готовилась читать вслух поэму «Двенадцать» на вечерах и концертах, Блок специально водил её на савояровские концерты, чтобы показать, каким образом и с какой интонацией следует читать эти стихи. В бытовой, эксцентричной, даже эпатирующей, но совсем не «символистской» манере… Поздние исследователи считают, что «именно таким образом поэт мучительно пытался отстраниться от кошмара окружавшей его в последние три года петроградской (и российской) жизни».

Не знаю, наверное. Но по привычке, впитанной в отрочестве, я не вижу тут никакой иронии

Стоит буржуй, как пес голодный,

Стоит безмолвный, как вопрос.

И старый мир, как пес безродный,

Стоит за ним, поджавши хвост. 

Обыкновенные революционные стихи. И даже это «в белом венчике из роз впереди Исус Христос» тоже на шуточку и издевку не похоже. И между прочим, таланта Блока ничуть не умаляет: иронично или всерьез. То, что не в прежний блоковский стиль – это однозначно. Но критерий «хуже-лучше» здесь не подходит. Потому что не тот уровень. Ведь даже социальный заказ можно (и нужно) делать хорошо.

writer

Нина Берберова

 8 августа 1901 года родилась Нина Берберова.

Берберова была красавица. Красавица всегда. Бывает такой тип женщин, которые не молодятся, не хорохорятся, скрывая свой возраст, но и в 90 столь же прекрасны, как в 16. Просто в юности у них красота свежая, а в старости – величественная.

Еще говоря, что у Берберовой был очень тяжелый характер. Довлатов описывал ее, как человека, способного за месяц до поездки в Швецию выучить шведский язык.

Ее «Курсив мой» (главное программное) я не читала. А вот рассказы – читала. Из «Мыслящего тростника» даже не откажу себе в удовольствии пространно процитировать:

 

«Мне с самых ранних лет юности думалось, что у каждого человека есть свой noman'sland, в котором он сам себе полный хозяин. Видимая для всех жизнь – одна, другая принадлежит только ему одному, и о ней не знает никто. Это совсем не значит, что, с точки зрения морали, одна – нравственная, а другая – безнравственная, или, с точки зрения полиции, одна – дозволена, а другая – недозволенна. Но человек время от времени живет бесконтрольно, в свободе и тайне, один или вдвоем с кем-нибудь, пусть час в день, вечер в неделю или день в месяц, он живет этой своей тайной и свободной жизнью из одного вечера (или дня)  в другой, эти часы существуют в продолжении.

     Эти часы либо что-то дополняют к его видимой жизни, либо имеют самостоятельное значение; они могут быть радостью или необходимостью, или привычкой, но для выпрямления какой-то «генеральной линии» они необходимы. Если человек не пользуется этим своим правом или вследствие внешних обстоятельств этого права лишен, он когда-нибудь будет удивлен, узнав, что в жизни не встретил самого себя, и в этой мысли есть что-то меланхолическое. Мне жаль людей, которые бывают одни только у себя в ванной комнате, и больше нигде и никогда.

     Инквизиция или тоталитарное государство, к слову сказать, никак не могут допустить этой второй жизни, ускользающей от какого бы то ни было контроля, и они знают, что делают, когда устраивают жизнь человека таким образом, что всякое одиночество, кроме одиночества ванной комнаты, не допускается. Впрочем, в казармах и тюрьмах часто нет и этого одиночества.

     В этом nomen`sland`е, когда человек живет в свободе и тайне, могут происходить странные вещи, могут случаться встречи с другими такими же, как он, или может быть прочитана и особо остро понята какая-нибудь книга, или услышана музыка, тоже не по-обычному, или может прийти в тишине и одиночестве мысль, которая впоследствии изменит жизнь человека, погубит его или спасет. Может быть, в этом nomen`slend`е люди плачут, или пьют, или вспоминают что-нибудь, о чем никому не известно, или рассматривают свои босые ноги, или стараются на лысой голове найти новое место для пробора, или листают иллюстрированный журнал с изображениями полуголых красавиц и мускулистых борцов,- я не знаю, да и не хочу знать. В детстве и даже в юности (как, вероятно, и в старости) мы не всегда имеем потребность в этой другой жизни. Только не надо думать, что эта другая жизнь, этот nomen`slandесть праздник, а все остальное будни. Не по этой черте проходит деление, оно проходит по линии абсолютной тайны и абсолютной свободы…»