?

Log in

No account? Create an account

Декабрь, 1, 2009

Мы обычно проводим свою жизнь, так или иначе получая у неё уроки мастерства. Мастерим то, что умеем и как умеем. В любом случае – стремимся к воображаемому идеалу, к придуманному совершенству. Отчего и совершенствуемся в своём мастерстве воображения день ото дня, миг от мгновенья. Но коль скоро идеал нельзя изменить, вогнать в удобную нам самим форму – он, как некая константа, идеален, и его не достигнешь, – то получается: смысл-то как раз не в том, чтобы достигнуть, а – в движении к нему, в попытках сотворения, в стремлении делать то, что должно приблизить. Наверное, это и есть мастерство. Не высшая точка, а движение к ней.
Каждый движется своим путём. И если человек достигает некоторой точки Мастерства, прежде прочего вызывает интерес то, каков был этот путь. Ещё, естественно, личность Мастера. Но есть ещё и третья сторона настоящего Мастерства – та, что сопутствовала мастеру на его пути, что помогла ему пройти путь, что создала ту атмосферу, в которой всё и случилось. Речь идёт о Мастерской.
Слово “мастерская” предполагает несколько смыслов и значений. Например, “творческая мастерская”, к которой иногда используют кулинарно-бытовой синоним “кухня”. Тут – приёмы, методы, “фирменные фишки”, собственные системы и привычки, помогающие в достижении цели. Ещё – мастерская, место, где человек занимается ремеслом. Само по себе слово “ремесло” хорошо звучит и вкусно пах-нет: стружками, лаком, масляными красками, тестом, раскалённым металлом, папиросным дымом и крепкозаваренным кофе, сыромятной кожей, любым другим делом, которое ремесло.
Наконец, третий вариант мастерской – сплав-слияние-симбиоз творчества и ремесла. Тем более мастерство предполагает творчество как Ремесло и ремесло как Творчество. В такой мастерской мастер не просто занимается своим делом, но идёт по пути Мастерства. И тогда происходит нечто странное: вещи и предметы, находящиеся тут же (то, что называется под рукой), перестают быть вещами в бытовом смысле. У них, естественно, остаются какие-то личные предметные функции: любым карандашом можно написать слово, любым ножом отрезать хлеб, но...
Вот это “но” мы и попробуем понять и осмыслить. Мы примем во внимание именно третий вариант мастерской, в котором есть место и “творческой кухне”, и рабочему кабинету, и студии, и любой другой, но – Мастерской.
Попытаемся посмотреть на неё глазами её самой, то есть с точки зрения тех предметов и вещей, которые там живут и предназначение которых – помогать мастеру следовать по пути Мастерства. Конечно, личность Мастера не может не влиять на мастерскую, но и она влияет на своего хозяина в той же степени.
Потому сегодня – не о писателе Виталии Диксоне, а о его мастерской.
“...У вещей свои судьбы, особые, как и у людей, их создавших. Одни исчезают молниеносно; другие переживают надолго своего родителя, мудрителя и владельца; третьи, случается, и вовсе приобретают бес- смертное существование... вечные вещие вещи – они имеют иное происхождение, чем табакерка или лафитник, и будущее должны иметь грандиозное и полезное – как у египетских пирамид, что поставлены для опровержения догм: смотрите, люди! я стою! кто сказал, что недолговечен дом, построенный на песке?..” Цитата ещё не закончена, мы к ней обязательно вернёмся. Чуть позже. А пока войдём в мастерскую, разместившуюся в обыкновенной небольшой комнате городской квартиры. Окинем беглым взглядом почти полное отсутствие стен как таковых – везде книги, а где не книги, там – картины. Сделаем пару шагов, скользя взглядом по вещам и вещицам, предметам и предметикам, заполнившим пространство, и окажемся в самом центре рабочего кабинета, в эпицентре мастерской. Но дело в том, что эпицентров, как эпических, эпохальных, эпизодических центров, в мастерской не один и не два. Их вообще невозможно сосчитать. Потому что из каждой точки, в том числе и зрения, возникает своя картинка или даже картина на стене. И подобное многообразие ракурсов идёт от многообразия окружающих предметов.
Изберём одним из первых эпицентров – красное кресло-качалку. В нём можно наблюдать мастерскую с закрытыми глазами, когда сядешь, откинувшись, так, чтобы качнулось легонько и скрипнуло, воспринимая человека. В таком кресле хорошо думать о судьбе русской интеллигенции или хотя бы просто уснуть, завернувшись в клетчатый плед.
На первый взгляд закрытых глаз кажется: ничто не нарушает тишину кабинета. Всё замерло и – тихо. Ти-хо. Ти хо. Ти... хо... И тогда начинается эхо тишины, волнами расходящееся по кабинету, откликающееся на мысли. Например, о Тихе – греческой богине судьбы и случая, счастливого, но и злого рока, которая по своей прихоти возвышает или ниспровергает. И не только людей, но и вещи, у которых есть и своя судьба, и злой рок, и возвышение до драгоценной оправы или стеклянной полки, и падение в бездны хлама.
Но, пожалуй, есть вещи, которым хламом стать не суждено – слишком они наполнены внутренней силой, благородно их происхождение, которое не вытравить никакой ржавчиной. Пора открывать глаза и смотреть на Ножи. Их называют “холодное оружие”, что эмоционально неверно: горяч абхазский красавец-кинжал, суров офицерский кортик, элегантна сабля. Они везде в мастерской, рядом с книгами и картинами. Они созвучны друг другу: кортики и картины, кинжалы и книжки. Это созвучие от сопричастности, царящей в мастерской, и даже деепричастности, то есть не простой причастности-привязанности предметов, а деятельной, действующей, существующей во взаимном действии. И это действие – жизнь внутри Мастерской. Своеобычная, то есть обычная, но по-своему. Когда уживаются рядышком стальные бюсты, которые, возможно, и выпущены на одном заводе, но в подобном сочетании – бородатый Фидель и лысый Маяковский – они могут жить только здесь, только так, как близнецы-братья, и ещё надо разобраться, “кто более матери-истории ценен”. Здесь – ценны оба, как два глобуса: один – поменьше, другой – побольше, и в конечном итоге оба они стоят на самом большом. Как и все мы, крепко стоящие на этой земле. Как и четыре стола, два письменных, два журнальных.
Переведём дух и взгляд и перенесём эпицентр на письменный стол. Только вот на который из двух? Тот, что с печатной машинкой, или тот, где под стеклом картонка от папирос “Казбек”? Но и там, и там есть пресс-папье – настоящие, для тех мгновений, когда в ходу чернила из непроливайки, стоящей тут же, на столе, что ближе к окну. Ещё “колокольная” (в форме колокола) чернильница, массивная, старая, медная. И наконец – галантнейший чернильный прибор. Перед ним хочется, стесняясь собственной неумелости, сделать реверанс: такой он изысканный и возвышенный. Не для того ли на нём стоят две малюсенькие гирьки – чтоб не улетел. Да и Дон-Кихот рядом, на страже, со шпагой, похожей на большую штопальную иглу.
Не новая мысль о том, что вещи живут своей собственной жизнью, когда их никто не видит. Не новая, но какая захватывающая: очень хочется застать врасплох самолетик № 207, который забрался под самый потолок. Ведь если посмотреть на него – он ещё весь в полете, ещё не остыли его двигатели, ещё не выпущены шасси. Скажи, китайская обезьянка родом из города Сухуми, живущая на столе между чернильницами, соседка Дон-Кихота, ты не видела, как он летает? Молчит обезьянка. Она ничего не видела, ничего не слышала. Ей – нельзя.
Но мы отвлеклись, сделали небольшой крюк в сторону в своём путешествии по столу. Повернёмся теперь от чернил к карандашам. Они живут здесь же. Отточенные много раз и навсегда, тесно сидящие в медной монгольской пузатой чашечке, отчего та становится похожа на ёжика. Другие, те, что подлиннее, прижились в старой ступке. Ступок, как и промокашек, тоже две. Одна с карандашами, другая с пестом. Не она ли выпестовала многие и многие образы, не она ли навела на мысль о цветах, у которых нет тычинок? На диковинные цветы в чугунной вазе похожи карандаши из второй ступки. Как диковинка же – ножи в рюмке. Ножи – разные: и для разрезания бумаги, и перочинные с выпущенными лезвиями. Рюмка – старая, на большой, солидный глоток, такие рюмки подносили на серебряном подносе, чтобы – “пей до дна, пей до дна...” Кстати, здесь же лежит большой аметист, который, говорят, от пьянства помогает.
Элегантнейшие бутылки – стеклянное великолепие. Вряд ли вспомнишь, каково на вкус то, что в них было, – они и без того очаровательны в своей неповторимой причудливости форм: неужто такие бывают, неужто продаются в магазинах? Такие – не продаются, они живут в мастерской в качестве самодостаточных художественных форм.
Сделав плавный переход от формы к содержанию, следует проследовать к книгам. И начать со шкафа, массивного, похожего на сейф, с неожиданно стеклянной дверцей, сквозь которую видно его нутро. Там живут книги, непохожие на все остальные ни толщиной, ни форматом, ни размером букв. И “Подёнщина” (книга публицистики – так значится на корешке), и “Человек для субботы” (роман-хроника в двух частях) – пракниги, рукописи, отстуканные на машинке с карандашно-чернильного черновика, на котором пометы в виде закорючек, птичек, сносок и вставок.
Шкаф-сейф – визави многочисленной “всемирки”, где соседствуют Константин Федин и Африканская поэзия. А внизу, на журнальном столике, на стопке книг, которые топорщатся закладками, лежит томик из Полного собрания сочинений Майкова, 1893 года издания, раскрытый на четверостишии:
И русскiй людъ, передъ которымъ
Вотще слеза не пролита,
Который, подъ земнымъ позоромъ,
Въ убогомъ нищемъ – чтитъ Христа...
История русского люда собралась в мастерской старыми наручниками с Александровского централа, штыком от трёхлинейки; почти кукольными пуантами – неужели бывают ножки такого размера; картой города Иркутска, год издания 1903; карманными часами, остановившимися на половине второго и ожидающими свою жилетку; собранием советских плакатов. Наконец, она – история русского люда – во фразе мастера: “Здесь подделок нет”. Это значит, что одинаково настоящие офицерский планшет, висящий на спинке стула, и тут же повязанный красный пионерский галстук. Да и перо, вынутое из гусиного крыла, вполне годится для письма – только очини, тем более ножей для этого предостаточно.
Действительная история, история свершившихся фактов, не имеет качества – хорошо, плохо, лучше, хуже – она просто была и есть. А человеку отводится не всегда благодарная роль интерпретатора, который и привносит в случившийся факт “хорошо, плохо, лучше, хуже”. Достигнуть же относительной объективности если и можно, то просто собрав Историю воедино. И тогда Полное собрание сочинений В. И. Ленина мирно соседствует с грустным Чарли Чаплиным в арестантской робе. А портреты автора Полного собрания сочинений, который – плечом к плечу со своим бородатым учителем, умещаются между Спасителем и Лермонтовым.
Медленно и верно в своём путешествии по мастерской, через форму вещей и содержание книг, мы приблизились к лицам. Среди которых прежде – Галич. На одном снимке – грустный, на другом – курит. Вот и на балконе, куда можно попасть прямо из мастерской, – гитарный гриф. Памятью воспоминаний. Трагичный Галич, трагичный гриф, как бы – над. Так же как Булат Шалвович – над глазуновским множеством исторических лиц и личин, несмотря на то, что они – рядышком стоят прямо на полу, прислонившись спинами к книжным полкам. Антон Павлович из Иркутска с коричневой картины смотрит на нынешнюю пёструю картину Иркутска чуть поверх пенсне. Рядом с картиной – ледоруб, побывавший на Вершине. Однако с точки зрения мастерской, ледоруб не просто рядом с картиной. Это не так должно звучать. Всё равно что рассматривать фотографии и рассказывать о них так: это я, а рядом со мной муж, а тут рядом – дети. Не говорят о близких и родных: я с мужем, я с детьми. Если рядом – то с кем-то чужим. А с родственниками, с родными друг другу душами – не рядом, а вместе. Как вместе собрались под одну рамку, словно под одну крышу, целых пятнадцать маленьких фотографий – некоторые с удостоверенческим уголком, некоторые старые, верней, старенькие.
Свойство лиц из мастерской: хочется обращаться к ним в общепринятой русской традиции – по имени-отчеству. Свойство лиц исторических: понятно, о ком речь, и без фамилии. Михаил Юрьевич, Владимир Ильич, Михаил Афанасьевич, Антон Павлович, Александр Валентинович... Ещё – хозяин мастерской, в разные поры, в разном порыве, с разным поворотом головы. Но может, не хозяин, а сосед всем прочим обитателям, от перчатки-держателя, вцепившейся в стопку газетных вырезок, до “чемоданных” книг, то есть рукописей, ждущих своего часа в обыкновенном стареньком чемодане, стоящем тут же? Не хозяин, а приятель-сосед. Или даже друг. И в том числе тому маленькому картонному билету с дырочкой в центре, какие раньше давали в электричках, прилепившемуся в самый уголок картины со свечами, висящей ещё над одним письменным столом. У билетика тоже есть своя история. Но не будем спрашивать о ней. Будем уважать его личную тайну и историю. Потому что вещи... Пожалуй, пришла пора окончить цитату.
“Правда, – за каждодневными уроками в Египет не набегаешься. И в комнате своей человеку не поставишь призматического титана для жизненного образца и подобия. И человек отдаёт себя во власть обыденных, притёртых к взаимному сосуществованию вещиц, у которых нет к человеку особых, вечных претензий. Они удобны вообще – как удобна жизнь без вещей, жизнь без вранья и притворства. Наверное, без них тоже не обойтись человеку. Они властительно неназойливы, точно боги, и застенчивы, как нечаянные соседи, а по ночам, когда человеку снится Большая Пирамида, они живут своей особой, собственной жизнью: заливается молодым румянцем старый хрустальный бокал, по-девичьи бледнеют прапрабабушкины кружевные алансоны и смущённо похрипывает-покашливает оканчивающая свой гвардейский срок пенковая трубка...”
...Цитата любезно предоставлена Виталием Диксоном из его романа “Пятый туз”.

Опубликовано в газете “Труд-7” 24 апреля 1998 г.,
а также в предисловии к книге В. Диксона "Августейший сезон"  

Закрома:

Наше время

Май 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Мои интернеты

Закрома

Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow