Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Свидетели и судьи

 …Всю ночь во сне я гуляла по Санкт-Петербургу. Это был странный город, каким обычно и бывают города в сновидениях. Но и - странно знакомый, узнаваемый, именно такой, каким я его видела на страницах прочитанного вечером накануне.

А если тебе ночью снится то, о чем ты читал накануне – это верный признак того, что вечернее чтение произвело на тебя должное впечатление.

Должное – это не просто сильное, а именно такое, какое стремился вложить автор в обыкновенные слова обыкновенного рассказа.

Обыкновенного ли? Воспоминания «о времени и о себе» мне дал прочесть антиквар Аркадий Давыдов. Что я могу сказать… Когда он издаст такую книгу – не пропустите.

 

 

Мое заочное знакомство с Аркадием Давыдовым началось с известной иркутской журналистки-телевизионщицы Лены Нупрейчик, которая уже несколько лет, как переехала жить в северную столицу. Уезжала из Иркутска практически налегке, но зеркало – старинное, настоящее, в котором отражались и столетия, и столицы, и сотни лиц, в него смотревшихся, - увезла с собой. Было приобретено оно у известного в узких кругах иркутского антиквара и реставратора Давыдова и являлось настолько поразительным, что расстаться с ним, конечно, не предполагалось. Вот она магия подлинных вещей благородной старины!

От зеркала действительно невозможно было отвести взгляд, и фамилию Давыдов я тогда взяла на заметку. Журналистский голод на интересных героев – профессиональное хобби.

Прошли, как говорится годы, и мне предложили рассказать на страницах журнала про известного в узких кругах часовщика Давыдова. Вообще-то он не только старые часы восстанавливает, но и антикварную мебель, сказали мне, но часы – его подлинная страсть. А еще он пишет сказки – это тоже имей в виду.

Оказалось, что это тот самый Давыдов.

 

Мы встретились в мастерской. На верстаке возвышалась ореховая горка, которую Аркадий Михайлович готовит к переезду в обновленный музей Волконских. Ободрал c нее старый лак, восстановил утраты, сейчас ее затонирует, покрасит и станет она просто на загляденье – приятная темно-коричневая горка, украшение известного декабристского музея.

Как стало украшением Иркутского художественного музея огромное зеркало из розового дерева, которое Давыдов собственноручно отреставрировал. А второе такое же зеркало – огромное, в пол, с эмалированными вставками, - ждет своего часа здесь же, в мастерской. Эту пару зеркал мастер купил в Сестрорецке – специально ездил за ними к наследникам одного бывшего нквдэшника, который эту мебель в свое время скупил, и она стояла у него на даче.

Одним словом, в мастерской у Давыдова – как в музее.

«Это у меня пусто сейчас, - словно бы извиняется Аркадий Михайлович, - Раньше-то бывало все заставлено мебелью. Сейчас все продал. Ничего почти не осталось».

Оно, конечно, что с чем сравнивать. Но для неискушенного зрителя, в мастерской у Давыдова предостаточно интересного. Да и для искушенного не менее. Стоит, например, в уголке буфетик – бук, середина 19 века, модерн. Настоящая разночинско-купеческая мебель, на которую так богат Иркутск. Или угловое кресло, с резными имперскими орлами да херувимами – такие в конце позапрошлого века стояли в прихожих…

 

С чего все началось, задаю я традиционный вопрос. И ответом на него становится рассказ о жизни – не одного мастера, но целых поколений его семьи, попавших в Иркутск разными путями, которые – как и пути Господни…

Крестьянин дед Афанасий Ефимович Давыдов, приехавший в губернскую столицу из Урика, открывший здесь лавку… Генерал НКВД Владимир Алексеевич Трушкин, сосланный в Сибирь из Ленинграда после событий, связанных с убийством Кирова. От ссылки его не спасло даже личное знакомство с Генрихом Ягодой, бывавшем у деда на даче в Сестрорецке…Их жены, их дети, чьи судьбы переплелись, завязались в плотный узел ли, клубок ли, в котором все смешалось, перепуталось, переплелось. И вот так отразилась судьба огромной несчастной страны, как в зеркале, в судьбах ее граждан, их детей и внуков, и правнуков, и дальше продолжает отражаться, потому что все мы здесь – одним миром мазаны.

И этим все было сказано.

- Бабушка моя говорила: «Время такое было, Аркан, время такое…» И ни слова упрека, ни грамма сожаления об утраченном. Мне – мне! – до сих пор обидно за ту жизнь, которой их лишили. У деда была восьмикомнатная квартира на 13-й линии в Санкт-Петербурге, у бабушки была квартира, но им просто дали пинок под зад, выпнули в Сибирь. Но бабушка относилась к этому совершенно спокойно, только приговаривала: «Время было такое…» Потому что они верили: вот построим нормальное общество, победим внутреннего врага и заживем.

 

Время было такое-сякое-разэтакое. Что не мешало людям тянуться к красоте, стараться сохранить ее, понимать и уметь среди нее жить.

 - Детство мое проходило среди такой мебели, - вспоминает Аркадий Михайлович, - С двух с половиной лет я себя помню в окружении вещей, которые дед с бабушкой вывезли из Санкт-Петербурга. Им на свадьбу подарили серебряный графин для воды и шикарную бронзовую шкатулку для соли. Сейчас они хранятся у меня, как и многие другие вещи моего деда – все, что мог собрать в Петербурге и Иркутске, собрал, занес в каталог, теперь берегу для потомков.

Аркадию было шесть лет, когда мама ему сказала: мужчина должен уметь работать руками. После чего дала в руки лобзик и настояла, чтобы мальчик самостоятельно выпилил ажурную шкатулку. Та, самая первая шкатулочка, которой ныне уже за шестьдесят, сохранилась.

 - Три дырочки выпилишь – и можно было пойти гулять, - улыбается своим воспоминаниям Аркадий Михайлович, - Так усидчивость и упорство воспитывалось. А в нашем деле без них никуда: терпение требуется не ангельское, а сатанинское – чтоб штихелечком два месяца один шкаф зачищать.

Давыдов самого себя называет так «я – педант, флегматик и, если угодно, зануда». Самые подходящие профессиональные качества любого реставратора. Хотя по профессии Давыдов – врач. Пять лет после мединститута отработал нейрохирургом – летал с санавиацией по всей области, делал сложнейшие, «кровавые» операции. Потом еще четверть века отработал психиатром в Юбилейном: «И должен вам сказать, что самые интересные и запоминающиеся люди встретились мне именно среди пациентов».

 

В 70-е годы врач Давыдов увлекся опасным по тем временам собирательством – стал покупать темперу. Так специалисты называют иконы. Попадал в поле зрения КГБ и ОБХСС (все ли сегодня помнят, что так назывался «отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности»), вызывался на серьезные беседы. Сегодня времена поменялись, и теперь несколько икон из собрания Аркадия Давыдова пополнили коллекции иркутских музеев – художественного и краеведческого.

 - Кроме темперы, собирал бронзу, старую мебель. Тогда ведь антикварных магазинов не было – ходил по домам, знакомился, разговаривал. Кое-что приобретал.

- А искусством реставрации как овладели?

 - Да просто подумал в какой-то момент: я вставлял плексигласовые пластины в череп, делал сложнейшие операции, и что ли я кусок шпона вставить не смогу?..

 

А потом в его жизни появились часы… Хотя звучит это, конечно, совершенно не так, неправильно – и хронологически, и по факту. Потому что часами он восхищался всегда, с самого детства, когда судьба свела его, шестилетнего мальчонку, с неизвестным часовщиком, от которого осталось только имя – дядя Паша. Об этом Аркадий Давыдов написал свой рассказ «Барвиньяновый бушлат». Главного героя в рассказе зовут Павел Васильевич Курдюмов – в честь основателя знаменитого Ангарского музея часов Павла Курдюкова, с которым Давыдов познакомился в попытке отремонтировать дедовы часы.

 - Полгода мы с Пал Васильевичем договаривались: я просил его починить часы деда, а он уговаривал, чтоб я ему эти часы продал для его музея. Но как же я продам? Это же память.

К часам Давыдов относится не просто любовно, но с неким внутренним трепетом – и перед совершенством механизмов, и перед изяществом отделки. Карманные, настенные, напольные, каминные и даже специфические каретные есть у него в коллекции – почти все сам собрал, сам починил, сам запустил. Рассказывает их истории (о, у каждых – своя, и богатая!), объясняет специфические особенности устройства. Вот самые первые карманные часы Буре с восьмидневным заводом – их подарил мальчику уникальные часы с выносным анкером, а вот – каминные с медведем, принадлежали некогда известному иркутскому окулисту доктору Вайсу, отцу известной Аиды Ведищевойне менее уникальные английские напольные жильные часы конца 18 века. Сделаны они в Глазго мастером Джоном Гамильтоном, о чем свидетельствует латунная пластина с гравировкой («к латунным частям можно прикасаться только в нитяных перчатках, иначе следы от пальцев можно потом убрать только полировкой»). Эти часы не ходили с 1922 года – советской власти они были не нужны как пережиток буржуазного прошлого, отнесены на свалку истории, откуда их впоследствии извлек мастер Давыдов: заменил лопнувшую жилу, восстановил механизм, нашел подходящую гирю и – часы пошли.

Также восстановил он все-таки часы деда, и многие-многие другие, которые находятся у него в мастерской и дома. В кабинете у Давыдова одновременно тикают на разные лады тринадцать хитроумных механизмов, время от времени начинают бить гонги - отмечая не только миновавший час, но и четверть. «Бьют четвертя», - так говорит Давыдов, сыплет специальными терминами, тут же поясняет их значение. Чувствуется, что ему хочется, чтобы собеседник также восхитился часами как механизмами, как и он сам. И вот тогда почувствовал, наконец, в полной мере смысл известного выражения: секунды длятся, часы бегут, годы летят.

 - Бывает, я просыпаюсь ночью и слышу, что какие-то часы остановились.

 

 

Время для Давыдова понятие священное. В своем предисловии к рассказу он пишет:

«…Это события пятидесяти пятилетней давности. Они просто жгли меня много лет. Причем с годами все сильнее и сильнее. Не будучи профессиональным литератором, за художественные достоинства не поручусь, но одно неоспоримое преимущество все же есть: все это – правда… И вот штука: монологи, приведенные в рассказе, цепкая память моя сохранила почти дословно. И хорошо, что взглянуть на происшедшее, пришлось с вершины прожитых лет: все приобрело ценность и ясность.

Жаль Родина по-прежнему не любит и калечит чад своих! Но мы будем сопротивляться и потихоньку делать то, для чего предназначены кем-то (или чем-то – не знаю).

Мое монотонное ремесло и это рассказ – маленький бастион на рубеже этого сопротивления.

Истина – дитя времени».

 - Аркадий Михайлович, старинные часы на самом деле свидетели и судьи, как поется в известной песне?

А вместо ответа звучит степенный бой, возвещающий полдень и подтверждающий право отмечать Время.

 

… Диктофонная запись этой беседы – одна из самых занятных в моей коллекции: на заднем фоне явственно слышно часовое разноголосье – от торопливых «тик-так» до степенных «так-так».

Именно ТАК, и никак иначе.


лето 2011,
журнал "В хорошем вкусе"
Tags: Пахота
Subscribe

  • Инфантилы и гаджеты

    Ник Хорнби. "Мой мальчик". Когда тебя окружают одни мальчики, поневоле с пристрастием посмотришь на книгу с таким названием. Тем более,…

  • "Нива": год сделал круг!

    Вот, собственно, и все. Ровно год назад, 9 ноября 2010 г. я начала ежедневную публикацию «Нивы», которая, как известно из классики, волнуется – если…

  • Велимир Хлебников

    Виктор Владимирович Хлебников, он же Велимир, ведущий теоретик футуризма, родился 9 ноября 1885 года. Вот его слова: "... чары слова, даже…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments