Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Тень отчаяния №5

Крыльцо в нашем доме уродливое. Но когда-то его вовсе не было. Мы долго привыкали очень высоко шагать, заходя в подъезд, когда заселились в новую квартиру.

Лет через десять крыльцо «отремонтировали»: теперь оно напоминает уменьшенную половинку рампы, на которой тренируются скейтбордисты. Сразу после разновысоких и разношироких «ступенек» возникает этакий закругленно-вогнутый асфальтовый спуск, на котором трудно удержаться и невозможно просто стоять.

Мама спускается по этой изогнутой плоскости, вцепившись одной рукой в меня, опираясь на тросточку другой. Ей уже 80 лет. Ей тяжело приходить к нам и уходить тоже непросто. Всякий раз, когда я одеваюсь ее проводить, она ворчит:

– Ну и куда ты собрался? На улице еще светло. Сама до трамвая дойду.
– Я тебя провожу.
– Са-ма!

Всякий раз, когда мы предлагаем ей вызвать такси, чтобы не идти до трамвая (а потом – и от трамвая), она ворчливо ругается:
– Вот еще! Деньги платить! Не хочу!
– Но мы сами запла…
– Не хо-чу!!!

Последнее время я нет-нет, да и скажу ей: «Мама, ну чего ты вредничаешь…»
– Это я-то – вредная? – и уже глаза на мокром месте.
– Да нет, конечно же, не вредная. Я даже и не думал…

Мамина палочка постукивает по асфальту металлическим наконечником, который я сделал, чтобы она не скользила на льду. Асфальт – не лед, но она по-прежнему опирается на меня: всей тяжестью лежит на правой руке. И произносит куда-то в сторону:
– Хорошо, когда рядом есть кто-то живой… Вот у Василисы есть кошка. А у меня – слова сказать некому.

Она только что разговаривала по скайпу с внучкой, которая живет в городе М. Первый раз в жизни – по скайпу. Вася показала ей свою голубую кошку.
– Ах, какое чудо!
– Ты про кошку? – переспрашиваю для точности. – Это она – чудо?
– И про кошку. И про эту технику. Только я не могу понять, как изображение передается так быстро.

…Вообще-то у себя дома мама кошек и котов не переносит. Тимофея я ведь подобрал в ее подъезде малюсеньким котенком. Этого котишку мы ей подарили, чтобы «не было одиночества». Через неделю пришлось его забрать себе, потому что скандал лез наружу как тесто из квашни. Зато потом все 20 лет, которые Тимка прожил у нас, он, по словам бабушки, был «замечательным котом»: подрал все обои, лазал по столу в кухне (когда – это он так думал – «никто не видит»), норовил все сбросить с холодильника по ночам. А в другое время, конечно, был замечательным. Особенно, когда спал.

И Василисино «чудо» – оторва, каких поискать. Ну, да, чуть не забыл: оторва благородных кровей – английская голубая. Которая в отсутствие хозяев научилась открывать дверку холодильника и тырить продукты. А сколько Вася с ней возилась, когда лечила, после того, как это «чудо» бухнулось оземь с четвертого этажа!

Но за разговором о том, как изображение так быстро передается по проводам и по воздуху, слава Богу, про одиночество забыли.


…Когда умерла баба Оля – мамина мама, я лежал в больнице. Сейчас ее называют «матрёшкой». Но тогда она была просто городской детской больницей, а никакой еще не Ивано-Матренинской. В то время всё было по-другому.

Я учился напротив этой больницы, в восьмом классе средней школы. На уроках у меня опухла челюсть, было очень больно. Опухоль росла – с уроков отпустили. Перешел дорогу, зашел в приемный покой. Оттуда меня немедленно увели в палату, без всяких там полисов, направлений и анализов. А через пару часов – в операционную. То, что мне разрезали, называлось абсцесс. Ну, надрезали, удалили гной, промыли, зашили.

Лежу в палате день, другой. Врачи осматривают по утрам. Все нормально, но не выписывают.

Окно в палате открыто постоянно. На улице теплынь – конец апреля. Все солнце светит сквозь огромные стекла.

Отделение хирургии на первом этаже. Давлю спиной вытянутую до пола панцирную сетку, смотрю и слушаю, как другие пацаны – палата у нас мужская, – распластавшись пузом на огромном подоконнике, о чем-то трещат с родственниками, которые их навещают.
А ко мне никто не приходит!

Я и сейчас реально вижу, как жалость к себе и глубинная потерянность затопили этого подростка, лежащего на больничной койке. Накрывшись одеялом с головой, он начал представлять, «как им будет плохо, если он умрет». А что? Если вдруг случится какое-нибудь заражение. А от подбородка до головного мозга – даже не рукой подать, вообще рядышком…

В этот момент я и услышал мамин голос у раскрытого окна. Голос спрашивал, тут ли я лежу?

– Тут он. Он спит. Разбудить? – ответили ей соседи.
– Нет, не будите. Когда проснется, скажите ему, что бабушка умерла.

Мама ушла.

А мне было невыносимо стыдно теперь делать вид, что я просыпаюсь, и ждать, пока мне повторят то, что я уже знал: баба Оля умерла.

Этот юношеский стыд заполнял меня отчаянием. От того, что уже ничего нельзя изменить. Что я не выслушал это страшное известие, стоя, как, наверное, подобает настоящим мужчинам. Что я «не соответствую» какому-то там неизвестному мне Кодексу поведения мужественных и сильных. Что…

На следующий день меня выписали.

В день похорон Ольги Ивановны Брагиной, моей бабушки Оли, на Иркутск обрушился холодный-прехолодный дождь, а на кладбище, на Радищевской горе, и снег пробрасывало. В 1969-м на этой горе не было ни одного деревца, и могила ее была в первом ряду.

С кладбища я запомнил только одно: маме стало плохо, она не могла стоять и врач «скорой помощи» делал ей какой-то укол.


Много ли в жизни моей было подобных переживаний, когда отчаяние, казалось, уже совсем захлестывало, накрывало своими темными крыльями, насылало передовым своим отрядом страхи: одиночества, потерь, несбывшихся ожиданий? Что сказать? Сделать вид, что подобные чувства мне не свойственны, – нечестно. Сказать, что я их быстро переживал, – не совсем правда. А честнее – совсем неправда. Тягостно, по капле исходили они из меня, требуя поклонения тем самым страхам, застилая глаза жалостью к самому себе, а иногда и слезами.

Один раз в жизни я изо всех сил молился: «Господи! Только ты не оставляй меня!» – стало быть, тошнехонько было.
Но «всё проходит». Весь этот «эверест» отчаяний юности, молодости, незрелой взрослости сегодня поместится в спичечном коробке, и там еще будут сами спички. На расстоянии отчаяние не отбрасывает тени.


Сижу на работе. Снял телефонную трубку, автоматом отвечаю:

– Пресс-служба, здравствуйте.
– Алёша, ты можешь разговаривать? – переспрашивает мамин голос.
– Да. Что случилось?
– Да нет, ничего. Я тут бельишко стирала. Выстирала. А повешать сушить не могу, голова кружится…
– Я приеду после работы, развешаю.
– Хорошо.

В телефонной трубке – гудки. В глазах – темно.

И я не могу ничего изменить: прошлое – прошло, будущее – за семью печатями.
Tags: Комбайнеры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments