Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Category:

Четыре радуги. Часть 1. Вместо послесловия.


Желтые листья.

Желтые листья под белым снегом. Не поздняя осень, но ранняя зима. Даже если снег растает – все равно: уже зима. Но осень, осень... Желтые листья под белым снегом.

Сегодня мы смешивали цвета, – рассказывал сын. Мы брали синий, подмешивали к нему белый и получался голубой. Чем больше белого, тем светлее голубой... Так и с небом: чем больше снега, тем прозрачнее небо. Тем призрачнее. Только осенью такое пронзительное небо. А осень-то вся в снегу. Земля в снегу. Листья в снегу. Мысли в снегу. Припорошило. Запорошило. Занесло.

Куда же занесло меня? Найду ли выход? Всегда ли выход – путь? Выход – как выдох. На морозе выдох видно – словно облако у губ. Дождь у глаз. Не плачу, но такая тоска – и мерзнут пальцы: я пытаюсь из-под снега вынуть желтые листья. Пожелтевшие листья, опавшие. Рассыпаны по всей осени, по всей земле, если на земле – осень. Даже не смотря на снег.

Отогреваю пальцы дыханием. Снег тает. Но желтые листья не отогреть, листьям не отогреться.

А я...

Внутри меня идет белый снег. Он засыпает мои желтые листья. Внутри меня осень превращается в зиму – дыши-не дыши, не отогреть замерзших рук. Внутри меня.

Чем больше белого, тем светлее. И желтый постепенно исчезает.

... Восемь лет назад я написала: «... но мальчику – год. И я все прощаю. Себе, вам и злому миру». Восемь лет должно было пройти, чтобы ко мне, наконец, пришло понимание, что мир – не злой и не добрый. И никакой другой. Потому что именно: никакой. В отличие от нас, злых, добрых и прочих.

И вот снова: мальчику – год. Второй раз в жизни для меня случается это событие: моему сыну – год. Но теперь я понимаю, что это мне пришла пора просить прощения: у мира, у вас, у себя. Испрашивать, как вымаливать. Потому что это я была зла, а не мир, это я совершала ошибки и жила не так, как сама того хотела.

За сыновей – молюсь. За того, которому год, и за того, которому скоро девять.

А снег все еще падал с неба, с нег снеба, засыпал листья, и мир вокруг засыпал. И мне подумалось – вдруг, неожиданно, внезапно подумалось, как придумалось, – что ведь это – последняя осень нашего тысячелетия. Другой осени в этом тысячелетии больше не будет. Будет еще множество осеней, множество зим и весен (а лет? будет ли множество лет на земле, точнее на Земле? Отпущено ли Земле множество лет?), но все они будут в будущем, в новом, в третьем тысячелетии, а вот в этом в нашем нынешнем, в уходящем втором осени больше не будет. Последняя осень, и она пришла. И она проходит – вот уже и снега все больше, как самой настоящей зимой. И листья желтые и желтеющие уже не летят с дерев (боже мой! как мне нравится эта фраза «листья летят с дерев» – не с деревьев, а именно с дерев, уже не первый раз ее употребляю и все равно – использую с удовольствием и радостью. Ибо что может быть лучше и красивее осенью, чем листья, летящие с дерев!) – не летят, потому что давно уже отлетали свое. Теперь летит снег, покрывая дороги, землю и листья, покрывая собой, покрывая белым. Последняя осень – прощальная. Прощай, уходящее тысячелетие, теперь ты становишься прошлым. Как и все, чему суждено быть.

Суждено быть и листьям. Суждено быть и снегу. Суждено быть и мне, и моим сыновьям. И миру тоже быть – суждено. Не в этом ли смысл – сущего и существующего, вечного и временного, понятного и простого (а кто-то ждал противопоставления? но стилистические фигуры здесь не при чем, ибо не в них суть).

Когда-то я была...

Теперь я есть. Буду ли? Как и все окружающее не знает на то ответ, не знаю его и я. Да и вряд ли хочу знать.

Холодны и безжизненны заледенелые желтые листья. Я держу их на раскрытой обнаженной ладони. И лед начинает таять. А рука замерзать. Но это ничего: рука еще отогреется, а листья, а желтые листья...

Листы мои, страсть моя... Зачем в последнюю осень уходящего тысячелетия передо мной снова встает этот неудобный вопрос: зачем? Зачем заполняю я белые, превосходно-непорочные прекрасные листы бумаги своими подчас нелепыми, ужасными и страдающими буквами, словами, своими текстами, чья необходимость далеко не бесспорна. Для чего, для чего, для кого. И подаренная мне некогда мудрость вспыхивает все ярче и все настойчивее: «Прежде чем написать что-нибудь, посмотри: как прекрасен чистый лист бумаги».

«Прежде чем написать что-нибудь....

посмотри...

как прекрасен чистый лист бумаги».

Все больше исписанных листов в моей жизни. Так зачем же? Боюсь ответа – как обвинения в графоманстве.

Но ведь кто-то же должен написать о моих желтых листьях. Написать о моих желтых листьях, которые засыпает снег. Написать о прощальной осени. О моем коленопреклонении перед миром. Написать обо всем этом моими словами, моими чувствами. Написать на прекрасном, непорочном листе бумаги, белом, как снег, чистом, как осеннее небо. Никто, кроме меня, не напишет о моих листьях, моем небе и моей осени – последней в этом тысячелетии.

И я пишу. Для себя и для вас. И для вас. И для вас. И для вас тоже. Вы ведь узнали себя, правда? Вы ведь почувствовали, что вот именно здесь я обращаюсь именно к вам? А здесь – к вам.

Желтые мои листья...

Осень прощальная...

Когда-нибудь я расскажу о вас моим сыновьям. Может быть, даже завтра. Или прямо сейчас. И свой рассказ я начну так:

«Желтые листья под белым снегом...»

Потом я немного помолчу. Послушаю шуршание времени – это уходит последняя осень, уходит тысячелетие. Посмотрю на снег и скажу вслух:

– Вы должны быть счастливы, мальчики мои.

Мы все должны быть счастливы.

октябрь, 2000 год.

* * *

Как-то так вышло, что одному человеку в этой книге уделено минимум внимания. И надо же так случиться, что этот человек – наш папа, глава семьи. Впрочем, тому есть и логичное, вроде бы, объяснение: это просто мои наблюдения за нашими сыновьями, а потому меня и больше. (Вообще-то подобную книжку может написать любая мама – сколько их, таких ежедневных историй, свидетелем и непосредственным участником которых она и является вместе с детьми, пока папа зарабатывает деньги!.. )

А папе остается утешаться тем, что если бы не он, то и книжки бы не было. Ведь и мальчиков бы не было. И меня бы, такой, какая есть, – тоже. Вот такое соавторство, которое лучше бы назвать сотворчество.

Ведь любовь – это и есть сотворчество.

Сыновьям.

Tags: Всходы, Радуги
Subscribe

  • Инфантилы и гаджеты

    Ник Хорнби. "Мой мальчик". Когда тебя окружают одни мальчики, поневоле с пристрастием посмотришь на книгу с таким названием. Тем более,…

  • "Нива": год сделал круг!

    Вот, собственно, и все. Ровно год назад, 9 ноября 2010 г. я начала ежедневную публикацию «Нивы», которая, как известно из классики, волнуется – если…

  • Велимир Хлебников

    Виктор Владимирович Хлебников, он же Велимир, ведущий теоретик футуризма, родился 9 ноября 1885 года. Вот его слова: "... чары слова, даже…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments