Categories:

Человек! Иди за солнцем

Если идти за солнцем, то можно обойти всю землю и вернуться на то же место, только с другой стороны.

Санду, герой фильма Михаила Калика 


Первое кишиневское впечатление: девушка-пограничница на свой вопрос «цель приезда в Молдову?» получившая ответ «туризм» - удивленно выдохнула: даааа?!!

Второе наблюдение: в аэропорту в зале регистрации у трех бронзовых фигур (пилот и две стюардессы – чуть больше человеческого роста, но тем не менее легко смешиваются с толпой), как и положено, натерты на счастье… ручки бронзовых чемоданов.

Третье удивление: Кишинев полон обменных пунктов, туристических агентств, нотариальных контор и аптек. Как говорится «в уездном городе Н было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий…» И в самом деле: Нимфа разве товар дает?! А тут: и тебя вылечат, и меня вылечат!.. И отправят в дальний путь по кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам.

Четвертая находка: в ботаническом саду обнаружилась сброшенная змеиная кожа – ввела в ступор, оторопь и прочие смешанные чувства. Захотелось забраться на лавку с ногами. А раз уж забрался – так хоть Пушкина почитай, что ли. То самое начало «Евгения Онегина», которое прямо тут и родилось…

Кроме того, также встретились: 

- таксист – любитель народной медицины: «сейчас я вам расскажу, как сделать домашний терафлю»;

- влюбленный в свое дело бариста, подаривший две фишки из его персонального кофейного казино;

- девочка, приготовившая волшебный воздушный какао;

- Ира – похожая на Саломею и Юлий – вылитый Будулай;

- продавец книг – знаток Стивена Кинга;

- смотритель музея – любительница Л. И. Брежнева в его бытность первым секретарем Молдавского ЦК

- улица Иерусалим

- цирк, построенный на месте кладбища

- и роддом на территории бывшего гетто.

- и примерно у каждого первого – удивленно поднятая бровь: что это тебя занесло в Молдавию?

Тут быстро не ответишь. И начать следует как положено… с лирического отступления. Потому как вступление в текст уже случилось само собой.

Лирическое отступление про солнце

«Спроси у жизни строгой: какой идти дорогой? Куда по свету белому отправиться с утра? Иди за солнцем следом…»

Песня из фильма про Маленького Мука только и могла крутиться в голове, когда придумывалось нынешнее осеннее путешествие в Кишинев, когда оно случилось и когда подошло к своему завершению. Почему? Тут, с одной стороны, уместно ответить известным анекдотным – «во-первых, это красиво». Потому что как ни крути, ни поворачивай и ни верти по сторонам головой – Кишинев достоин доброго слова досужего путешественника. А с другой…

Когда лет десять назад мои путешествия, после довольно долгого перерыва, постепенно вернулись в свою более-менее регулярную колею, в один из наших длинных иркутско-московских перелетов я вдруг по-новому взглянула на привычное всем летчикам (и часто летающим пассажирам) явление: когда самолет поднимается над линией облаков – там (в бескрайности безгоризонтья) всегда есть солнце. Я даже текст написала, который так и назывался – Солнце есть всегда.

Сегодня, когда мир усадил нас в пандемийные клетки, обложил карантинными обязательствами и заставил, как миленьких, принять жесткие правила этой игры – нам только и остается верить, что там, за облаками (и даже тучами) солнце все равно есть. Потому что оно в самом деле есть всегда. И более того, если пойти за ним – пусть даже не видимым – можно обойти всю землю и вернуться на то же самое место. Только с другой стороны!

Потому что после каждого путешествия мы возвращаемся к самим себе. А после ТАКИХ путешествий – к глубинам самих себя. К своему подлинному нутру. 

Кто есть я на этой земле? Откуда есть и куда иду?

За солнцем?

В поисках утраченного?

В надежде обрести свет?

Пока это лишь вопросы. Но в таких путешествиях есть шанс найти ответ. Или хотя бы приблизиться к нему. А потому надо купить билет, сдать ПЦР-тест, запастись терпением, которое пригодится для прохождения всех требуемых процедур и процессов, чтобы услышать, наконец, по-румынски: Бун венит ла Кишенэу!

Это значит твое путешествие за солнцем началось. 

Часть 1. Фирма по производству переплетных работ

«Мой отец Ливертовский Волко Мошкович, 1887 г. родился в Екатеринославе на Украине. После фронтового ранения в 1918 году был госпитализирован в г. Кишинев, куда к нему приехала моя мать с ребенком. После присоединения Бессарабии к Румынии мои родители оказались за границей. Спустя несколько лет мой отец с помощью богатого родственника Бориса Либероля, открывает свою фирму по производству переплетных работ. Она находилась в Кишиневе по ул. Штефан чел Маре, 123. С приходом советской власти на территорию Бессарабии, фирма не была национализирована. Когда началась война, мы с отцом собрали все бумаги, договора, книги учета и страховые полисы и закопали в подвале дома. 

В июле 1941 года меня направили на строительство укреплений, но после бомбежки я в Кишинев не вернулся, а пешком проселочными дорогами к сентябрю добрался до г. Днепропетровск, где был мобилизован в трудармию.

После войны я обосновался в г. Челябинск, откуда в 1946 г. приехал в г. Кишинев, чтобы узнать о судьбе своих родителей. В нашем полуразрушенном доме, где до войны проживали зажиточные евреи, никого из жильцов в живых не осталось, всех отправили в гетто, а затем депортировали в концлагеря Транснистрии. Об этом я узнал от уцелевшего русского дворника Афанасия и болгарского садовода. Эти два человека жили в подвале нашего дома и видели, как в августе специальная немецкая бригада из гражданских лиц по списку грузила станки и машины в транспорт. Только подтверждения этих двух пожилых жильцов могут служить единственным подтверждением по утрате имущества. В тот период после всего пережитого, горечи утраты близких и потери имущества мне и в голову не пришла мысль документально засвидетельствовать полученную информацию. Я провел несколько дней в Кишиневе в поисках, хлопотах, расспросах, но ничего не узнал. Затем я вернулся в г. Челябинск продолжать учиться и начать новую жизнь…

Об одном эпизоде довоенного периода не могу не рассказать: в октябре 1940 года Совнарком Молдавии предложил моему отцу выполнить заказ для советско-германской смешанной комиссии – переплести документы, принадлежащие немецким гражданам, проживающим в Бессарабии. Вместе с отцом три недели я работал в помещении комендатуры, расположенной по улице Александровская угол Гоголевская в присутствии представителя советских органов и немецкого офицера…»

(Из воспоминаний Иосифа Вольфовича Ливертовского)

С внучкой деда Йоси - израильтянкой Аней мы приехали в Кишинев искать те самые осколки прошлого, через которые, как через увеличительное стекло, можно было бы попробовать рассмотреть исчезнувший мир кишиневского еврейства.

Согласно переписи 1930 года, в Кишинёве проживало 50603 еврея. К началу войны разные источники приводят разные цифры - от 60 до 80 тысяч евреев, что составляло примерно половину жителей. Уже 25 июля 1941 года румынские власти создали в городе гетто. В октябре началась депортация в Транснистирию. 

По данным переписи румынских властей в 1942 году в Кишиневе осталось всего сто евреев. 

В августе 1944 года город был освобожден. К тому времени в нем оставалось примерно 25 тысяч жителей. И среди них – выживших в гетто: шесть человек…

В первый же день мы пошли искать ул. Штефан чел Маре, 123. Гугл-карты быстро выдали адрес – и мы отправились в путь. Дом №123 мы, в целом, нашли быстро, хотя и исключительно по аналогии: если предыдущий дом имеет номер 121, то логично предположить, что следующий будет 123. Плюс найденное здание стояло на перекрестке с неким неопознанным (в том числе и гугл-картами) переулком, который мы решили считать улицей Пушкинской. Дедушка четко указывает в своих записях: их дом стоял на углу Штефан чел Маре и Пушкинской.

Однако пройдя пару кварталов в сторону Триумфальной арки (да, в городе есть своя Триумфальная арка – и она, как минимум, прекрасный ориентир для туриста), мы вдруг обнаружили дом номер 123 А, что было немного ни к селу, ни к городу. А гугл-карты в этом месте в очередной раз умыли руки, удивленно пожав плечами.

А спустя еще пару кварталов случилось и второе вдруг – обнаружилась улица А.С. Пушкина (именно так написано на аншлаге). По ней в итоге мы сначала прогулялись вверх – где обнаружилась чудесная кофейня Tucano, как оказалось – это местная кишиневская сеть (и на Пушкинской находится филиал Коста-Рика). А потом спустились вниз и по пути нам попался ресторан La Placinte, где делают те самые плачинты – закрытые румынские пироги. И не только их. Через большие панорамные окна было видно, что ресторан разбит на условные сектора: вот в качестве украшения – полотенца-рушники, вот – корзины-плетенки, вот – картинки-пасторальки… Поскольку лучшее и самое простое, что можно придумать в путешествиях – это местная еда, мы отметили, что, пожалуй, на завтра придем именно сюда пробовать румыно-молдавско-бессарабскую кухню… Потому что таким ненавязчиво славным и каким-то почти домашним показался нам этот ресторанчик. И впечатление, которое он произвел, немного сгладило шероховатость в поисках нужного нам перекрестка Штефан чел Маре и Пушкинской, который, судя по собственным ощущениям, мы пока так и не нашли…

Все разъяснилось на следующий день, когда мы встретились с Ирой и Юлием – представителями группы еврейской этнологии Института культурного наследия. Кроме того, доктор филологии Ирина Шихова и Юлий Палихович – сотрудники Научно-просветительского центра Магид. Они-то и повернули кусочек этого паззла под нужным углом, отчего все с легким щелчком встало на свои места.

Нынешняя улица Штефан чел Маре всегда была центральной и главной. Просто в разные исторические периоды она называлась по-разному: Мильонная, Московская, Александровская, Alexandru cel Bun (вот это название нам важно запомнить для дальнейшего понимания), Regele Carol II, и наконец – Ленина (а как еще могла называться центральная улица в любом советском городе?). Сегодня эта улица в очередной раз переименована и называется — Ștefan cel Mare și Sfânt.

Но двумя кварталами ниже во времена Ливертовских параллельно шла улица, которая называлась Штефан чел Маре, когда нынешняя Штефан чел Маре (напрягите мозги и не сдавайтесь в своей попытке понять!) называлась Александру чел Бун. Вот так эти две улицы на какое-то время поменялись своими именами. И если бы не Ирина с Юлием, мы бы в этом точно не разобрались! 

Короче говоря, Штефан чел Маре тех времен, когда на ней жили Ливертовские, сегодня называется Александру чел Бун. И значит дом и переплетная мастерская Ливертовских (а они находились в одном здании) стояла на месте, которое сегодня представляет собой перекресток улиц А.С. Пушкина и Александру чел Бун.

Мы тут же нашли улицу Александру чел Бун на карте и решили прогуляться до нее вечером.

Заодно мы спросили Иру и Юлия, где можно попробовать правильную местную кухню и, когда они назвали La Placinte – порадовались своей прозорливости: значит правильно мы обратили на тот ресторанчик свое внимание.

Удивились ли мы, что та самая La Placinte оказалась именно на нужном нам историческом перекрестке? Еще как удивились! Но в то же время ощутили и некое странное удовлетворение: нам предоставлялась возможность поужинать в «доме Ливертовских»…

«Вот на этом месте, пересечении древних улиц Пушкинской и Александру чел Бун (бывшей Штефан чел Маре стояла в 20-30-е и начале 40-х годов ХХ века " legătoria de carte Волько Ливертовского", переплетная фирма и типография моего прадеда, - рассказывает Аня. - Она находилась в парадной их собственного дома, стоявшего, на этом месте. Дома изобильного и традиционно еврейского. Дома большой и дружной семьи. А теперь тут ресторан национальной кухни La Placinte - и он прекрасен!! Плачинта капустная - нежна как пух, мамалыга с брынзой в виде шариков - как из сказок, а чорба, постный фасолевый борщ - моя любовь! НО главное не это: на том же пересечении улиц, напротив, через Пушкинскую, стоит… Издательский дом Молдова. А в другую сторону – через Александру чел Бун – находится книжный магазин Bestseller. Совпадение?.. А может, мой прадед диктует тут теперь законы застройки, находясь в лучшем из миров? Мне кажется, он в раю, как и все, кто ушел во врата гетто на соседней улице... А оттуда - в небо...»

Часть 2. Памяти прабабушки Чарны

Итак. У Волко Ливертовского была жена Соня Рабинович. А у Сони была, как и положено, мама, которую звали Чарна. Благодаря стараниям Иры Шиховой и Юлия Палиховича, обнаружилось, что ее могила находится на старом еврейском кладбище, которое нынче уже в черте города. И что эта могила даже в удовлетворительном состоянии…

В этот город мертвых мы отправились в один из дней нашего Кишиневского похода за солнцем.

«Мне еще предстоит осмыслить: весь этот город из моих детских снов - Кишинев… - говорит Аня. - Эту встречу с миром, в котором я лишь звено между моими потомками и моими предками. Пращурами. Я - махонькая скрепка в череде поколений. И один из моих корней - здесь, в Кишиневе. Рабинович и Ливертовский – родители моего деда Иосифа, дедушка и бабушка моей мамы Светланы. Мои прабабушка и прадед.

Там, в конце 19 – начале 20 века у них был целый мир! Свое Дело. Любимое, переплетное. Полиграфия. Книги... Высшего класса и самой высокой пробы волшебниками были мои кишиневские предки! Моя семья, и я - их часть. Я это чувствую сейчас особенно остро – после встречи с прапрабабушкой. 

Ее могиле – 90 лет. И все 90 лет ее некому было навестить. Благодаря Ире и Юлию мы знали номер (260) и сектор (5), где она находится. Но как найти могилу в таком плотном хитросплетении рядов, где с течением времени не просто не осталось никакой стройности, но еще и большая часть надгробных плит и камней заросла ползучими крепкими кустами, которые оплетая надгробья, теперь уже хоронили под собой и сами могилы… Мы блуждали меж них, лишь примерно представляя направление. И вроде бы нашли, что-то похожее, но с «голым» фасадом. А у меня была старая фотография, на которой четко можно было прочитать надпись, сделанную на иврите. Потому это была явно «не та» могила. Но я почему-то прыгнула в расщелину, яму, подземелье, в глубь этого глухого леса, продравшись сквозь плотные кусты, чтобы посмотреть – а что же там с другой стороны… И вскрикнула: ЭТО ОНА!..

…Я стояла у памятника своей прапрабабки, внутри очарованного желто-кармитного леса и чувствовала, будто прыгнула в дупло огромного дерева - как в «Сказке о потерянном времени» - забралась туда и… очутилась в другой эпохе. Пролетела ракетой по коридору лет на почти век назад… Но, что странно, совсем не ощущала этой «повести (а пожалуй, лучше сказать – пропасти) временных лет», лежавшей между нами - моей прапрабабушкой Чарной, дочерью Ицхака, и мною.

Чарна, кто ты? - думала я, - Какая ты? Что во мне от тебя? А вдруг это что-то – очень и очень многое? А вдруг - почти ничего?.. 

Я смотрела в небо над старым еврейским кладбищем и во мне билась, словно в новорожденной пуповине, - кровь. Та, о которой обычно говорят «голос крови», «зов крови». Она билась и клокотала, рассказывала мне что-то: то шепотом, то в полный голос. И просто жила во мне - явно и различимо. Это ни с чем не спутываемое ощущение: ты - клетка в кровеносной цепи рода, звено и продолжение, часть хоровода поколений, где вот, например, Чарна, отстоит от меня лишь в нескольких сантиметрах - в трех поколениях и в почти девяноста годах. Разве это много в глобальном измерении?! Лишь миг… 

Выходит, по всем статьям, мы близки с тобой, Чарна!!! И к тому же, у меня твой разрез глаз и форма губ, судя по старому снимку. Я нашла тебя, я приехала к тебе из Эрец Эсроэл, как говорили евреи в галуте… Как говорил мой дедушка - твой внук. Как говорили, наверное, твои дочь и зять – родители деда, сгинувшие в котле кишиневского гетто, а может, выжившие там, чтоб сгореть в печах, в душегубке, в тифозном аду… 

Я стояла, смотрела на камень старых могил, и думала: мне надо, чтобы по ним прочитали кадиш. 

Я нашла, кто и как сделает это в той самой, вашей, синагоге переплетчиков и стекольщиков в бывшем Якимовском переулке, недалеко о вашего кишиневского дом.

И все курлыкал во мне, не успокаиваясь, этот голос кровеносной системы. В месте, как-то связанном с моею семьей, нашей породой, родовым кодом. Вот есть памятник у ворот в гетто - я его видела. Есть, очевидно, еще какие-то связанные с тем адом места…

И вдруг голос чуть потянул меня за рукав: вот же, здесь, рядом с тобою, Чарна, та, очарованному имени которой я умилялась в детстве в море дедушкиных рассказов!.. Здесь, рядом с твоим пристанищем, на этом, вдруг родном мне кишиневском кладбище, надо попросить сказать кадиш о тех, у кого могил нет, кто между мной и тобой в цепи поколений. И пусть это станет одной из точек на карте путешествия нашего рода во времени…»

Любопытна история фотографии, которую упоминает Аня. На обороте ее сохранилась надпись:

«Дорогому брату Иосифу. На еврейском кладбище в Кишиневе – во время поставления памятника нашей дор. бабушке Чарна Рабинович, скончавшаяся в 17/VIII 1938 г. Присутствуют: Хаюня, Нена, Миша Раб. Исак и Малка Раб. Медел Дектор и наши дорогие родители».

Фотографию прислал Иосифу Ливертовскому его старший брат Миша, который в 1934 году репатриировался в Палестину, жил и умер в Хайфе. А к Мише фотография попала от?????? (или – как попала фотография к Мише неизвестно… Также хорошо бы написать, кто все эти люди или также уточнить, что кто они – неизвестно).

На самом памятнике написано следующее:

Скромная прямодушная щедрая сердцем госпожа Чарна дочь Ицхака Рабиновича умерла 10.07.1938. Да будет ее душа звеном в цепи жизни».

Прочитав на могиле, которую Юлий при помощи большого секатора очистил от поросли кустов, теилим, Аня оставила там камень. 

Часть 3. Синагога стекольщиков и переплетчиков

На завтра случился праздник – Симхат Тора, по сему мы отправились в синагогу, которую с большой вероятностью могла посещать семья Ливертовских – потому что эта синагога находилась ближе всего к их дому и, что поразительно и совсем не характерно – она одна из немногих, что сохранилась до сих пор! Бытует мнение, что перед войной в Кишиневе было порядка семидесяти синагог. Сегодня в городе четыре действующих синагоги, три из них – в исторических зданиях. И одна из них – в переулке Хабад Любавич, что недалеко от Центрального рынка. Именно она и есть бывшая синагога стекольщиков и переплетчиков – Глейзер шил. 

В своей статье «Синагога Глейзер шил: история в документах» Ирина Шихова пишет:

«Глейзер шил, или синагога стекольщиков – не самая старая из сохранившихся в Кишинёве синагог, но имеющая самую долгую практически непрерывную (за исключением промежутка в 1940-х, о чём, в числе прочего, пойдёт речь далее) историю использования по прямому назначению, в качестве еврейского молитвенного здания. 

У синагоги много официальных, полуофициальных и неофициальных названий. В русскоязычной официальной документации в период Российской Империи и СССР она называется «Синагога стекольщиков» или «Синагога стекольщиков и переплётчиков» (В какой именно момент к гильдии стекольщиков в пользовании синагогой присоединилась и гильдия переплётчиков, ещё предстоит выяснить документально), в терминологии МССР – «Синагога стикларилор»; в румынский и постоветский периоды – „Sinagoga geamgiilor”; на идише «Глейзер шил» (реже «Глейзерс шул)»; в обыденной речи, особенно в советский период, «Синагога в Якимовском переулке» или даже просто «Синагога» (единственная в Кишинёве); в постсоветский период «Синагога Хабад-Любавич». 

…когда я сидела в верхней женской половине синагоги и смотрела вниз взглядом праздного туриста на молящихся мужчин, мне на ум пришло слово «осколки», которое потом еще не раз послышалось в разных разговорах. И смысловое наполнение у этого слова изначально, конечно, грустное.

Но если пойти в своих размышлениях вглубь, то не одна грусть слышится в осколках.

Нынешним летом, когда я еще не представляла, что осенью меня ждет путешествие в Кишинев, я стала смотреть фильмы Михаила Калика. И в его поэтической ленте «Человек идет за солнцем» главный герой – мальчик Санду как раз и рассматривает мир через разноцветные осколки стекла. И мир сам становится разноцветным!

Я сидела в старой синагоге, снизу доносился распевный голос хазана, сквозь пыльные стекла видна была крыша дома напротив. И кусок неба. И солнечные лучи. Во мне не было никаких возвышенных или хотя бы приличествующих случаю торжественных ощущений. Я понимала почему я здесь – ответ очевиден: Аня ищет корни своей семьи. Именно поэтому мы с ней были в Историческом музее (где в 20-х годах находилась Первая мужская гимназия, в которой учился Иосиф Ливертовский); ходили в гостиницу Кишинев, куда в 1966 году со всего мира съехались потомки многочисленной некогда семьи Ливертовских. И братья - Миша, который приплыл в Одессу из Хайфы, а потом добрался до Кишинева, и Иосиф из Челябинска - наконец-то встретились… И вот еще одна историческая точка – старая синагога, чудом уцелевшая в мясорубке времени.

Одним словом, с почему – вопросов нет. Но вот ЗАЧЕМ я здесь?

В этот момент Аня тронула меня за плечо и шепотом сказала: сейчас будут читать молитву о дожде.

Известное дело: у каждого из нас есть набор историй, которыми мы постоянно пользуемся, к которым все время обращаемся. Они – наша поддержка в трудные времена. Они – наши ответы на самые мучительные вопросы. У меня тоже есть набор таких историй. В него входят притчи, байки, анекдоты, цитаты, мудрые мысли самого разного происхождения. И в том числе – про радугу, как про символ завета; про заклинателя дождя, который может вызвать дождь, починив коллективное бессознательное целой деревни; и наконец – собственно про молитву о дожде, где финальные слова мудрого ребе таковы: если бы вы верили с должной силой, то на молитву о дожде вы бы пришли с зонтиками!

Так уж вышло – и да простится мне мое высокомерие, а в данном случае это выглядит именно так – но молитва о дожде была в тот раз прочитана персонально для меня.

Дело в том, что нам ВСЕГДА отвечают.

Но - насколько готовы мы услышать и обратить внимание на ответы, обращенные к нам.

Но - насколько мы готовы рассматривать мир через разноцветные стекла; пускаться в, казалось бы, безнадежные поиски – и вдруг каким-то чудом идти в нужную сторону и – находить! 

Если ты идешь за солнцем – ты идешь в нужную сторону. И рано или поздно ты вернешься.

К самому себе.

По дороге встретив людей, здания, события, память, трещины на асфальте, сквозь которые прорастают цветы, и даже сброшенную змеиную кожу – одним словом: все что угодно ты встретишь на пути! 

А если ты при этом не забудешь время от времени вглядываться в мир через разноцветные осколки – рассматривая старые фотографии, читая пожелтевшие листы бумаги, водя пальцем в толстенной амбарной книге со списком всех 25 тысяч могил, рассматривая осколки кишиневского еврейства, которые, как и ты сейчас, слушают молитву о дожде…

Это – не моя история. Я – всего лишь свидетель. Человек, который подтверждает: да, я тоже это видела, при этом присутствовала. И я свидетельствую: в том походе за солнцем все было именно так. И ни на что другое я больше не претендую.

А потом, вечером, вдруг оказывается, что это и моя история тоже.

Вместо заключения

Вечерами мы устраивали себе тематическую ретроспективу фильмов Михаила Калика. И совершенно как дети радовались, когда в одном из парков обнаружили знаменитый фонтан рядом с памятником Пушкину, вокруг которого происходят события одного из ключевых эпизодов фильма «Человек идет за солнцем».

Вечером прощального кишиневского дня мы стали смотреть самый первый фильм режиссера – «Колыбельная». 

И когда в кадре появилось окошечко с надписью «Иркутский аэропорт» и действие из Кишинева плавно переместилось в Иркутск…

Вообще-то это мог быть какой угодно другой город, а не мой родной, откуда я приехала в столицу Молдовы, чтобы услышать на румынском языке фразу «Добро пожаловать в Кишинев» ровно неделю назад.

Но я-то знаю, что никакого другого города в фильме у Калика быть не могло! Потому что – это и моя история тоже.

И мой поход за моим солнцем.

И если вы еще сомневаетесь и раздумываете и предполагаете, что уж тут-то не может быть никакой вашей истории (что мне Молдавия, в самом деле?), единственное, что я могу для вас сделать – это отправить ваши глаза к заголовку данного текста.

…Прочитали?

Это обращение к вам.

Настя Яровая

Кишинев-Иркутск,

Сентябрь-октябрь, 2021

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded