Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Дары волхвов. Часть 2

Начало здесь

3
Как всякая порядочная легенда, история про миллион роз, купленных за проданный дом и картины, документального подтверждения не имеет. И как всякая легенда о конкретном человеке, она лучше любых документов о нем говорит.
Мы пришли в музей Нико Пиросмани ближе к обеду, заплатили 10 лари и нам открыли ту самую каморку под лестницей…
(…сейчас сижу и подбираю слово, которым можно назвать ту женщину. По факту она была смотрительницей музея, но возможно, и его единственным сотрудником. Значит, вполне годилось бы более домашнее слово хозяйка. Но и пожилая грузинка – тоже в тему. Потому что сразу здесь рисуется стать, сухощавая худоба, заостренная орлиность носа, черные гладкие волосы, собранные в пучок, глубокий строгий взгляд – и все это было… Я вдруг пожалела, что мы не спросили, как ее зовут. Может быть, Саломэ, Элисо или Нино… Не много грузинских имен мне известно, увы. Оказалось, что Саломэ – мирная, а Элисо – молящая Бога. Нино – просто царица. Пусть та дама будет Нино…)
Нино, кашляя и кутаясь в теплый шарф, открыла нам каморку под лестницей, разрешила войти и быть там. Оставила нас внутри, не мешала… Потом немного рассказывала, называя художника исключительно Пиросман – то ли она просто вместе с акцентом проглатывала последнюю и, то ли в самом деле его так называют местные.
В музее, кстати, нет ни одной подлинной работы художника. По стенам развешаны постеры. И это весьма символично: от картин на клеенке основоположник грузинского примитивизма пришел к… картинам на клеенке. Это очень в духе Пиросмани, которого современники считали немного «ку-ку», а некоторые так и много. Но он-то сам ЗНАЛ. Не мозгом, не умом, а тем, что ты называешь чуйка. Внутри его души однозначно жил этот маленький зверек, который не позволял ему изменять самому себе.
А мы?
Мы?
Современные, далеко не примитивные (нашли чем гордиться!) люди-людишки – обладаем ли этим крохотным зверьком настоящего, подлинного, глубинного-голубинного, животно-изначального, что есть в нас, да мы прячем его старательно. Потому что – ну как же? Как иначе мы будем рассуждать о фондовых рынках, курсе доллара, индексе Доу-Джонса или как там он правильно пишется-звучит? Как мы через яндекс-приложение будем заказывать такси, если не будем современными, серьезными и, главное, платежеспособными людьми. Как мы сможем вести свои серые инстаграммы, пытаясь искусственно расцветить их при помощи встроенных фильтров. Как мы привычно кинем взгляд в ресторанном меню сначала направо – чтобы быть уверенными… Господи, в чем?? Почему?? Как… Речь не о потерянном где-то как-то безрассудстве, когда ради любимого человека можно делать широкие бессмысленные жесты – которые именно для него широкие и жесты, а для тебя – единственно возможный вдруг прямо сейчас способ объяснить свою любовь, а пока ты ее не объяснишь ТАК, как тебе только что взбрело в голову, ты не сможешь сделать ни одного самого крохотного вдоха. Вот и получается, что не ради нее ты покупаешь этот грузовик никому не нужных цветов. А ради себя, ради своей жизни. Ведь если не купишь – ты будешь не ты. А тебе хочется остаться собой. Да, примитивно. Да, неумно. Но зато настояще (вторая Е не пропущена, в данном случае она не нужна!!). И оно – живое.
Каморка Пиросмани – это мина замедленного действия. Она, вероятно, производит отсроченное впечатление. Как фантомная боль, которая накрывает, когда все уже закончилось. Потому, если бы я делала околохудожественный текст про Нико Пиросмани, я бы назвала его не Феномен Пиросмани (что привычно просится, исходя из общепринятых стандартов), а Фантом Пиросмана. И это, наверное, был бы текст белыми буквами по черной глянцевой бумаге, которая так схожа с клеенкой. И он, наверное, начинался бы с эпиграфа из Окуджавы, который меня попросили бы подсократить (слушай, ну и так лишних две тысячи знаков у тебя, а ты еще стихотворение целиком! Оставь одну строфу – и дело с концом!). А я бы вдруг обиделась – за Пиросмани и за Окуджаву, и забрала бы текст вообще. Потому что – разве можно порезать из-за каких-то паршивых рекламных квадратных сантиметров вот это:
Что происходит с нами,
когда мы смотрим сны?
Художник Пиросмани
выходит из стены,

из рамок примитивных,
из всякой суеты
и продает картины
за порцию еды.

Худы его колени
и насторожен взгляд,
но сытые олени
с картин его глядят,

красотка Маргарита
в траве густой лежит,
а грудь ее открыта -
там родинка дрожит.

И вся земля ликует,
пирует и поет,
и он ее рисует
и Маргариту ждет.

Он жизнь любил не скупо,
как видно по всему...
Но не хватило супа
на всей земле
ему…

И потом, в прощальный грузинский день, в небольшом трактирчике, заказав порцию супа (а что это, чихиртма? – это такой суп, такой суп… надо пробовать, как я вам расскажу?.. это лучший грузинский суп, я так считаю!), мы решили поверить официантке и попробовать его своим собственным ртом. И может, немного сердцем (почему бы, в самом деле, не влюбиться в суп?). Но только по возвращению в Иркутск чихиртма обрела свой подлинный вкус той самой невысказанной фантомности: он как бы есть, но его по факту нет…
Виноваты ли мы, что Пиросмани умер от голода?
А виноваты ли мы, что веревка цветаевского чемодана оказалась такой прочной?
А в исчезновении Хармса?
Как посмотреть, как посмотреть…
… Нет, мы не вышли из музея оглушенные. Мы тепло попрощались с Нино, которая, вздохнув, сказала, что – ведь сегодня Тбилисоба, везде праздник, но я не могу оставить музей, а вы идите – будет и концерт на Руставели, и много всего.
Да. И мы, написав несколько слов на иврите и по-сибирски в книге отзывов (мы всегда пишем в таких книгах), пошли на Тбилисоба. И слушали музыку под открытым небом, а потом шли под открытым небом, а потом пили кофе под открытым небом, и это совершенно неважно, что хронология повествования здесь нарушена. Потому что не порядок действий здесь важен, а сумма слагаемых. А в сумме мы, как и положено, получили Тифлис, что значит – теплый.
И тут-то мне и подумалось, и стало понятным, что Тбилиси наполнен именно теплой любовью, совершенно аэротичной. Он не наэлектризован. Не полон жадной страсти и такого же желания. Он спокоен и протяжен, как песня «Тбилисо». Он похож на детский рисунок, в котором обязательно прослеживается лик Пиросмани. Он протягивает тебе на раскрытой ладони горсть винограда, который по твоему желанию обращается в вино или в чурчхелу. Он укутывает тебя черной южной ночью с запахом копченого сулугуни в сырной лавке, который для таких как ты, как будто иностранцев, подписан «smoked». Он щедро отсыпает тебе сванской соли и сушеного молотого граната, который хорош для мяса. Он водит тебя закоулками старого города в поисках совсем нетуристической едальни, где тебе забывают принести хачапури, вдруг всплескивая руками, говорят: вах, дорогая, прости, забыла про тебя, сейчас все исправим! И горячий блин с сыром внутри уже занимает чуть ли не весь стол, и сыр внутри плавится, и грузинская речь за соседним столиком пока еще не распадается для тебя на отдельные слова, а потому звучит как музыка. И большие грузинские псы лежат прямо на дороге – они дружелюбны и все как один чипированы (так городские власти борются с бродячими животными, которые, заимев чип на ухе, автоматически становятся полноправными жителями Тбилиси)… И во всем этом совсем нет игры, густой тайны, статического электричества страсти, но есть одна теплая и мягкая любовь.
Так я люблю тебя.
Так я люблю наши города.
Так я люблю наших людей, которые входят в круг моей жизни.
И так все вы – я чувствую это – любите меня.
Вот это – Тбилиси.
Город, который смотрит на меня, через разноцветные стеклышки дома-калейдоскопа и говорит по-грузински: ар даидардо, генацвале.
Мадлоба, - отвечаю я ему с такой же улыбкой. Я не тоскую, душа моя. Когда я с тобой, я не тоскую.

4
В последний день мы пошли гулять с чемоданами. Хозяйка очень просила – ее следующие гости приезжают в обед, ей надо подготовить квартиру. Бизнес, ничего личного. Когда мы приедем в Тбилиси снова, опять у нее остановимся. Ее крохотная квартирка называется «house of love», что только подтверждает мои догадки о природе тбилисской любви.
Мы шли по набережной Куры. Дядьки прямо с парапета закидывали спиннинги. И даже вытягивали каких-то рыб. Один веселый грузин как раз снимал такую с крючка. Она била хвостом. Держа рыбу за голову, он протянул ее нам, словно букет, со словами: с восьмым марта! Мы спросили, как рыбу зовут. Оказалось – храмуля. Просто-таки совершенно тамплиерская рыба!
Перейдя на другой берег, мы снова прошли через блошку. С чемоданами это было сделать непросто. Потому наш путь оказался транзитным. Все равно коллекция, которая придумывалась, придумывалась да так и недопридумалась, не вытанцовывалась. И мы поднялись через парк до Руставели, двинулись в Старый город, без особой цели. Хорошо бродить по свету с карамелькой за щекою – вот был наш девиз прощального дня. Только разве что не с карамелькой за щекою, а с чемоданом на колесах.
На очередном спуске к реке нам попались книжные полки набитые старыми, разной степени потрепанности книгами, в основном на грузинском, а если на русском, то обязательно Шота Руставели во всех видах и Дата Туташхиа (этот побил все рекорды!). И я поняла, что мы с тобой будем собирать.
Странно, что нам вообще эта идея не пришла в голову раньше. При всей ее очевидности. При том, что твой дедушка много лет собирал коллекцию книжных миниатюр.
Но во мне мысль пошла дальше. После нашей с тобой венецианско-флорентийской поездки я сделала книжную миниатюру под названием «Итальянская исповедь». 70 на 100 мм. Средневековый переплет дозадо.
После Тбилиси я не могу не сделать очередную книжку. У нее на обложке будет написано «Дары волхвов». И это будет не воровство, а прямое заимствование. Причем не только названия, но и самой книги. Потому что это будет книга ручной работы в единственном экземпляре, на основе издания 1955 года, которое мы нашли совершенно случайно недалеко от площади Свободы в книжном шкафу, что стоял прямо на тротуаре...
На этом тбилисская история могла бы и закончиться, потому что паззл сложился, композиция закольцевалась. Но как у всякой хорошей истории, у этой случилось собственное послесловие.

Послесловие
Из Тбилиси я вылетала не в Москву, а в Тель-Авив. Грузинский пограничник внимательно изучил мой паспорт и спросил: а между вашими странами точно безвизовый режим? – Точно. – А то я их знаю: они ведь если вас не впустят, то вернут не в Москву, а откуда взяли.
Я улыбнулась. И мне кажется, совершенно грузинской улыбкой.
В Израиль меня впустили. И на шаббат мы уехали в Иерусалим. И снова, как однажды уже ходили, отправились из Кирьят Йовеля к Котелю – пешком через весь город. Немного заблудились, зато нашли книжную полку под открытым небом, где меня ждала «Love story» Эрика Сигала на английском языке – старое издание, покетбук с пожелтевшими страницами.
Вторая книжка в коллекцию.
О Генри на грузинском и Сигал на английском – хорошее начало.
Потом я долго сидела на своем месте – на ступеньках – рядом с Котелем, держала в руках книжку, потому что мы были без сумки, закрыла глаза и ни о чем не просила. Я просто слушала гул площади, шум голубиных крыльев над головой. Внутренним взором я ничего не видела, ни во что не всматривалась, никаких мыслей не искала. Просто сидела на ступеньке. Рядом была одна из самых великих стен, что существуют в мире. Мне было достаточно протянуть руку, чтобы коснуться ее. Во мне не было никаких вопросов и, повторюсь, просьб. К тому же в кои-то веки я не привезла в этот раз ничьих записок.
Я только что вернулась из Тбилиси, где город дал мне столько встреч с самим собой, что каждая из них стала даром. Дал дар. И мой Илья, без которого вряд ли это приключение состоялось бы, и  Нино из музея Пиросмани, и Гия с водами Лагидзе, и Гоша с лестницей любви и киндзмараули у Метехского моста, и Звиад, который привез нас в аэропорт, и стюард Зураб, который оставил нас сидеть на «жизненных» местах 18Е и 18F, в то время как наши 18А и 18С были заняты (вообще оказалось, что на наши 18-е места было зарегистрировано аж три пары пассажиров, что грузины восприняли меланхолично спокойно: не переживайте, все улетим…) И старушка с лимонами, и старик с вином на тбилисском базаре, и девочка в музее театра музыки, кино и хореографии, которая не смогла нам по-русски рассказать про Баланчивадзе, а по-английски смогла… И каменные ладони Элисо Вирсаладзе, в которые ты вложила свои ладони – прикоснулась к застывшей музыке.
Столько даров дал мне этот город, авансом, без каких-то заслуг с моей стороны. Как мудрый старик неразумному ребенку: что с тебя взять?  А ты, девочка-джан, возьми-ка мою любовь просто так. Просто потому что мне тут тепло, пусть и тебе станет тепло, да?
А на коленях моих лежала книга, которую прямо сегодня мне подарил Иерусалим, и привел меня с нею в руках к Котелю. И это была самая обыкновенная История любви. Именно так написано на обложке. А если уж написано в книге, это не может не быть правдой.

Октябрь, 2018
Tags: Посевы, Тбилисо
Subscribe

  • Метель

    Позвонил старший: выехали сегодня с острова на маршрутке - и у Сахюрты встали: МЧС дальше не пускает, ветер 35 метров, дорогу замело. Говорят, где-то…

  • Д/з по лит-ре

    Сегодня читали с младшим Облако в штанах. Удивительная метаморфоза произошла с окончанием школы. Со всеми своими тремя отпрысками, пока школа была…

  • Минута славы

    Сегодня случайно подслушала разговор младшего. Он пришел с очередной медкомиссии, сел ужинать перед компьютером и не закрыл дверь. "У моей мамы…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments