Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Коровий брод

Каждый месяц гугл присылает мне отчет, который называется «Места, которые вы посетили». В начале года нынешнего он прислал мне схему Иркутска, где было отмечено два места – Иркутская городская клиническая больница №1 и ритуальный зал на бульваре Гагарина… В течение года моя карта путешествий не слишком менялась, ограничиваясь исключительно Иркутском. В конце лета добавился разнообразный Байкал, а осенью немного Аршана. Как говорится: а что вы хотели – какой год, такие и песни… Декабрь немного вернул былого разнообразия: надеюсь, в январе получить отчет, где будет запротоколировано и Переделкино, и Босфор, и обе стамбульские части – европейская от Фатиха до Галат и азиатский Ускюдар…

Полететь в Стамбул ровно в те дни, когда официально объявили, что Турция вышла на первое место в Европе по заболеваемости – это было, конечно, сильно… Самолет из Москвы, заполненный, пожалуй, на треть, – так за всю свою жизнь я не летала ни разу. Как говорится: что это было… Я знаю – что. То самое: охота пуще неволи. Когда ты осознаешь внутри себя невозможность НЕ, а потому – кидаешь какие-то вещи в дорожную сумку, закупаешься таблетками «на случай ядерной войны» и едешь в аэропорт. Упреждая вопросы: нет, ты не думаешь про опасность, не отдаешь себе никаких отчетов, не выдаешь карт-бланшей. Просто летишь – и все. Чуточку бездумно и максимально бесшабашно, выбирая в извечной персональной дилемме между «ждать» и «действовать», нехарактерное собственному психотипу второе. Уповая на то, что привычное «ждать» именно сейчас как раз и подождет – до лучших времен…

И наконец, третий вариант вступления в текст: самой бесполезной вещью в нынешней поездке стал ноутбук. В кои-то веки он все путешествие пролежал в сумке – я не работала ни в полете, ни в аэропорту, ни тем более, вечерами в отеле. Для ответа на рабочие письма мне хватило телефона. Все мои благие намерения не сбавлять рабочего темпа (так хочется перед новым годом закрыть и то и это, и пятое и десятое…) – были аккуратно уложены в долгий ящик, ящик опечатан, помещен в утку, утка в зайца – и далее по тексту. Я же, отряхнув руки, пыль с колен и прах с подошв своих бладстоунов (в которых прошла нынешним летом всю Кругобайкальскую железную дорогу) – отправилась в область далекую от описательности, хотя бытописательство как персональный конек никуда из меня не делось. И зафиксировать в текст свое византийское приключение мне все же хочется. Вернее, совсем даже не «все же», а скорее – как обычно.
Как это – не зафиксировать Стамбул-2020 и не вписать его в собственный big travelog собственной жизни?! Это просто невозможно! При том, что вот какая штука вышла с нынешним путешествием: я не только не сделала во время этого трипа НИ ОДНОЙ заметки-почеркушки, но я еще и не привезла ни одной фактической мелочи, чем обычно набиваю дорожный рюкзак (посадочные талоны, магазинные чеки, бирдекели, салфетки, открытки, рекламные проспекты, местные газеты, солонки, ложечки – последние я обычно заимствую в кофейнях или ресторанчиках), чтобы потом перебирать эти путешественные артефакты, вспоминая историю каждого и тем самым разворачивая сюжет с любого места. Берешь в руки крохотную венецианскую кофейную ложечку и тут же вспоминаешь – как ели тыквенный суп в гетто: именно этим словом еврейский квартал в Венеции называется до сих пор, и если бы не Вторая Мировая, то у слова не было бы такой холодящей позвоночник коннотации, тем более на фоне прекрасного супа, куда ты привычно крошишь куски хлеба, как делала твоя бабушка, а сейчас делаешь ты сама, а я сижу напротив и в моих ушах серьги твоей бабушки, вот как тесно все переплетено, а это я всего лишь взяла в руки ту самую маленькую ложечку, умыкнутую из венецианской кошерной кафешки, вход в которую – через малоприметную арку… Никакого подобного постмодернизма со мной на сей раз не произошло: брать в руки для вот такого серпантинного разворачивания повествования мне совершенно нечего. Я просто улетела, а потом прилетела. И единственное, что привезла из Турции (кроме коробки баклавы, упаковки лабане и маски адидас для младшего) стал найденный на берегу Босфора квотер.
… Или у меня монетка с площади Султанахмет? Потому что мы же нашли два четвертака – в начале путешествия и в конце. По монетке – тебе и мне.
Когда я летела уже из Москвы в Иркутск, перебирала в голове варианты заголовков для стамбульской истории, которую собиралась описать. Если текст назвать «Квотер» - то это про историю любви. Про то как мы познакомились, как я оказалась в Иерусалиме, влюбившись раз и навсегда, как тоска по Израилю (и по тебе – сознательно выношу это в скобки интимного, оставляя за скобками весь остальной мир) затопила меня под конец нынешнего года, выбила все пробки, и я оказалась в суррогатной Турции – потому что хотя бы так подышать морем и ветром, запутавшимся в волосах, вывернутом по-павически наизнанку, в надежде уловить левантийский колорит в пересечениях улиц. Это был бы текст про сделку с судьбой, когда приходится говорить примерно так: беседер, ани иванти, я не могу лететь в Израиль, все закрыто, мир поставлен на паузу, но вот хотя бы Турция… Бетах, нахон, я летала в среднем три-четыре раза в год – а сейчас все. Но как же так?! Но хотя бы на недельку всего лишь в Турцию, куда все летают как к себе домой уже… Пойди мне навстречу, мир, а?.. И тут находятся две монетки по 25 местных копеек – для тебя и для меня: одну ты увезла в своем кошельке в Иерусалим, вторую я – в Иркутск, и обе – на счастье. Как мы обе даны на счастье друг другу…
Или текст можно было назвать в продолжение одной спонтанности, которая вполне могла стать традицией. Когда пару лет назад из путешествия по Тбилиси я привезла историю, которую назвала украденным у О Генри названием – «Дары волхвов». Турецкие заметки, конечно, требовалось озаглавить «Последняя любовь в Константинополе», как у Павича. И хотя здесь снова любовь, но – та, да не та… За неделю до путешествия, уже с купленным билетом и забронированным отелем, я перебирала на полке книги, и конечно, решила перечитать «Повесть о Геро и Леандре» – ведь это про ту самую Девичью башню, стоящую посреди Босфора!! Про ту самую внутреннюю сторону ветра, за которым я и собралась лететь в Стамбул!! Но в конце концов все же остановилась на более буквальном романе великого серба – и стала читать про Константинополь. И про последнюю любовь… Мне всегда нравилось делать тексты-метафоры, что уж тут лукавить…
Но вспоминая еще буквально вчерашний Стамбул, размышляя в своей привычной манере «о времени и о себе», мои заголовочные мысли сместились в сторону раздумий о балансе. И даже лучше сказать – о равновесности, равновесомости, которая укрупняет и усложняет понятие уравновешенности: когда равность не столько веса, сколько именно весомости – читай значимости… В пандан к мысли про то, что любовь имеет вес, которая так поразила тебя во время нынешнего путешествия. Ну да, что тут такого: если душу смогли взвесить и даже определили, что ее вес равен примерно 6 граммам, то почему бы не взвесить любовь, которая живет внутри нас, временами вырываясь в мир в виде сбившегося от счастья или боли (а в пиковых точках – это вполне себе равнозначные эмоции) дыхания.
Пока я сидела во Внуково, ожидая посадки на стамбульский рейс, смотрела на металлические ребра высоких потолочных конструкций, ощущая себя небезызвестным Ионой, в голове крутилась единственная фраза (даже не мысль!) – какой все же страшный год…
Но почему же страшный? Только потому, что умирают люди уже из ближних кругов? Умирают, гибнут, перестают жить… Заканчиваются не только бизнесы и дела, но теряются пути и смыслы, что гораздо опаснее. И можно сколько угодно и из последних сил цепляться за «самый темный час перед рассветом», но при этом видеть, что рассвет для кого-то уже и не наступит… Одним словом, это не только про смерть, но и про отчаяние, про безысходность, про безвыходность, про те самые сумасшедшие и полу-истеричные попытки, размазывая сопли, договориться с судьбой хоть на какие-то уступки, хоть на какие-нибудь крохи.
Вот ведь какая зловещая забавность: оказалось, что далеко не всегда в деньгах дело. И не всегда в позитивном настрое. Хотя, если покрутить эту мысль, то неизбежно можно выйти на тот самый баланс, который означает ведь еще и способность пребывать в гармонии с миром и самим собой.
Ясное дело: не стоит падать в безудержную самоуверенность «вот со мной-то уж точно ничего не случится!», но и судорожно скроллить ленту с ковидными сводками тоже ни к чему… Любопытное наблюдение: в Европе и вообще за границей его называют корона, а в России (и в Сибири в частности) – ковид.
Эту тему, судя по всему, не обойти даже в путевых заметках, раз сложилось мне впервые побывать в византийской столице в такие смутные времена… Побывать и почувствовать себя просто каким-то канатоходцем… «Канатоходцы» - чем не название для текста?

А потом все вышло, как обычно, просто, ясно и именно так и никак иначе. Оказалось, что слово Босфор дословно переводится как «коровий брод» - и в этом словосочетании сошлось все вместе (и в месте, и разом). И любовь, и отчаянное желание удержаться на плаву, и страсть к метафорам, и поиск ответов в древних легендах и сочинение собственной мифологии, и переход в новый, следующий по-восточному именно коровий год.
Священная корова текста моего, жизни моей, любви моей – имеющей безусловный вес, как имеется у всякого ветра внутренняя сторона…
«Никогда я не был на Босфоре…»
Теперь я – побывала. Смогла ли перейти – тот еще вопрос для той еще влюбленной коровы в моем нынешнем обличии. Но я, как и много раз до этого в схожих и совсем иных ситуациях – хотя бы попыталась.
О том и попробую рассказать.

Одна из кодовых фраз, с которой очень многое началось в моей жизни. Фраза, которая так или иначе привела меня в жесткий карантинный пандемийный Стамбул образца декабря 2020 года, когда народ уже взвыл от краха многих надеж, закрывая голову руками от летящих обломков веры, упал камнем в бездну персональных отчаяний самого разного толка. Так и я ведь тоже – «я была тогда с моим народом, там, где мой народ к несчастью был…». В начале года нынешнего из путешествия в Питер я привезла историю «Петербург по имени Анна», где был и Фонтанный дом, и  Комарово, и долго я еще читала-перечитывала ее Подорожник, всю весну и лето…
Дьявол не выдал. Мне всё удалось.

Вот и могущества явные знаки.

Вынь из груди мое сердце и брось

Самой голодной собаке…


Я – ничем не лучше, ничем не хуже, оказавшись на дне еще и стала копать вглубь. И можно говорить о персональных особенностях. А можно об интеллектуальной составляющей вируса… Но не хочу сейчас о нем, о короне, о ковиде – не-хо-чу!!! А вот о той кодовой фразе…
«Очень нелинейно поговорили вы с Вероникой…»
Этой фразе одиннадцать лет. Она – реплика на мое интервью с Вероникой Долиной, которая летом 2009 года приезжала в Иркутск, я беседовала с ней, опубликовала текст, получила на него отзыв, начинавшийся с этих простых слов о непростой нелинейности.
И как оказалось, спустя такой пласт времени мне потребовалось вдохнуть очередной глоток нелинейной свободы, чтобы написать о тех эмоциональных и интеллектуальных крючочках и петельках, которые, стыкуясь друг с другом, и образуют полотно нашей жизни.
Нелинейная лоскутность этого одеяла… Составленного из неровных паззловых кусочков полотна, пледовая теплость которого укутывает, согревает, но и дает глазу декоративной яркости. Ты просто любительница ориентального стиля, - сказала мне ты в самое первое утро, в ответ на мое восхищение турецким классическим декоративным ковриком.
Да, можно и так сказать.
Ты улетала в Тель-Авив из Сабихи несколькими часами раньше меня. «Победа» не дала мне сделать онлайн чек-ин, пришлось ждать в зале регистрации. Я смотрела в твою удаляющуюся спину и видела, что ты стоишь к пограничнику с номером 31, а потом взяла и перешла в соседнюю очередь. Это сжало мне сердце. И спустя сутки, когда ты уже сидела в израильском карантине, а я прилетела и села в карантин иркутский, я спросила: а ты знаешь, что ты прошла через ворота номер 32. А как ты думаешь, почему я туда перешла? – спросила ты.
Потому что 32 – это номер души. Так называется моя книга о любви. Пожалуй, одна из самых важных моих книг. Что же касается нас – то мы давно уже стали кодами друг для друга, складывая единый паззл, который мало кому из посторонних интересен. И невозможно не понятен на том уровне глубины и той самой нелинейности, с которого когда-то все и началось…

Одно из открытий, сделанных еще до начала путешествия: оказывается, Стамбул появился на карте мира не так давно – до 1930 года его называли Константинополем. Да и Византия – прекрасно звучит и наполняет душу тем изысканным, что дает прикосновение к вечности (фраза построена так сознательно, двойной смысл в данном случае полностью оправдан и мне, как автору, неподконтролен – каждый пусть услышит ТО и ТАК, как ему близко на момент прочтения).
Одним из дополнительных открытий, сделанных внутри путешествия, стало интервью Дудя с Антоном Долиным (совпадение ли, что именно с ним – с сыном той самой Вероники, с которой когда-то все началось…), которое мы смотрели на протяжении трех вечеров. В нем много прекрасных отсылок, аллюзий, комментариев, суждений и размышлений. И в том числе о том, что надо выбить из себя это пошлое «автор в своем произведении хотел сказать…»
Что я хочу сказать в своем константинопольском тексте? Кому я хочу сказать? Хочу ли я, чтобы меня поняли так и именно так, услышали то, а не это?!
Божественный дар, прекрасная нелинейность развязывает мне руки!!
Как и тогда, одиннадцать лет назад, я вдруг ловлю эту волну свободного течения мысли и начинаю писать и говорить (в значении - вытаскивать из головы) ровно те мысли, которые ни на кого не ориентированы. И позволяют мне рассказывать про мой Константинополь без оглядки… И если вдруг кто-то услышит здесь верную ноту – если ли мне большее удовлетворение?
А если ты распознаешь здесь, в этих буквах, меня прежнюю, но и меня новую – это ли не есть мое маленькое, но такое всеобъемлющее авторское (не хочу писать «счастье», а какое слово подобрать пока не знаю… оставлю на данный момент эту мысль незаконченной).

Константинополь оказался намеренно пуст, утратив на карантине всю яркую избыточность восточного базара. Закрытые музеи, занавешенные мозаики мечетей, перевернутые стулья на столиках кафешек… Но Византия условно ощущалась на подходе к парку Гюльхане. Софийский собор дополнял Голубую мечеть (а не наоборот)… Дальше следовало бы вставить такое устойчивое выражение как «протяжная песнь муэдзина». В нем мне нравится слово муэдзин, а слово песнь – не нравится. И особой протяжности я не услышала, хотя исправно муэдзин включался в нужное время в течение всего светового дня и слышно его было, как сирену в израильских городах – тут и там, повсеместно.
По большому счету, если попытаться разложить город на составляющие, то окажется, что того привычного востока, который мы называем Ближним, в нем визуально не так много. Но и Европа не преобладает, как ни странно. А что же тогда?
Сейчас, когда я еще удерживаю внутри себя запах города и его звук, могу определить его феномен как город баланса. В свое время Иличевский назвал Иерусалим городом заката, индийский Ауровиль – это город рассвета. А константинопольский Стамбул (или стоило написать византийский?) – это, без всякого сомнения, город баланса. Город равновесия – между Европой и Азией, между Черным морем и Мраморным (которое по одному своему названию уже антоним, что само по себе многослойно прекрасно), между Золотым рогом и Босфором, пересекающимися в той точке, где сходятся многочисленные пути кораблей. Город ориенталийской паззловой нелинейности, в которой именно ТО и ЭТО, как «мы с тобой два берега у одной реки» дают наиболее полную картину.

Везде можно прочесть, что залив Золотой рог назван так из-за своего прямого сходства с рогом. Но это слишком просто и линейно, потому добавим вымышленного изящества и прямо здесь и сейчас породим новый константинопольский миф от слияния (вливания!) залива Золотой рог в Босфорский пролив, который ведь не случайно называется Коровьим бродом, а исключительно благодаря классике любовного жанра. Это история о любви Зевса к земной дочери аргивского царя – прекрасной Ио, которую он превратил в белую корову, чтобы уберечь от гнева своей супруги Геры. Спасаясь от разгневанной богини, корова Ио нырнула в пролив между Европой и Азией, который с тех пор и стал именоваться Коровьим бродом, то есть Босфором.
А где корова, там и рог. А разве у прекрасной возлюбленной царственной коровы может быть какой-то иной рог, кроме золотого?!
… Ах, как я люблю сочинять такие фантазии, выстраивать ни к чему не обязывающие параллели и сравнения, искать на пустом месте совпадения смыслов, замыслов и вымыслов и делать из всего этого некий персональный, если уж не миф (слишком громко сказано), то хотя бы историю. Простую, по мере сил и собственных изобразительных возможностей – изящную историю, в которой будет и каждой твари по паре (на каждую Азию найдется своя Европа, например), а если они еще и придут в прекрасное равновесие… То ли фемидное, то ли канатоходное, а может в равновесие тех весов с гирьками, которыми до сих пор пользуются на базаре. Именно их мы видели на прекрасном экспрессивном и даже эротичном граффити в районе Таксим, куда отправились в один из дней. В центре Таксима обнаружилась большая довольно неуютная площадь, которую мы по понятной аналогии окрестили китайским словом Тяньаньмэнь – танк со студентом прямо напрашивались в кадр, но вместо них на площади возвышался монумент под названием «Республика» (а значит в своих тяньаньмэньских притязаниях мы были где-то как-то не слишком далеки от истины). А вот на задворках Таксима, в его условных подворотнях обнаружилось то гармоничное граффити про баланс, где все живет в таком фантастическом движении, что мне хочется – танцевать.
Нам с тобой давно хочется танцевать – это наша старая совместная песня. Пожалуй, хватит петь – не так ли? Пожалуй, пора включать музыку и начать двигаться, улавливая движения звуков своим телом и обращая само тело в звук. Ведь что такое танец, как не воплощенная в физическую форму музыка? Ожившая музыка. Живая. Такая, от которой учащается дыхание – как в любви, страсти, в медленном и полном слиянии двух душ, идущем от слияния двух тел. Или наоборот. Порядок здесь неважен. Потому что искусство баланса – это ведь еще и искусство перетекания одного в другое, одного в другого, и обратно, когда уже неясно где и в чем источник, где и что – начало.
Волчок крутится, фильм продолжается…

То, что стамбульский Восток не такой уж и Ближний, мы поняли в обычном супермаркете, когда озадачились покупкой тривиального наиобыкновеннейшего хумуса, который на любом (как мне казалось) левантийском базаре - «три копейки пучок».
Как говорится, «попросила у бога сумасшедшая Настя на копеечку счастья».
Хумус, вероятно, воспринял эту игру «кто не спрятался – я не виноват» - и спрятался. Хамон? – переспросили нас в одном магазине. Еще в нескольких мы видели бровки домиком. Наконец, гугл сообщил, что хумус в Стамбуле можно попробовать в трех (!!!! в шестнадцатимиллионном городе!!!) местах: в двух фалафельных и в некоем рыбном ресторанчике. Прекрасное открытие из серии «обалдеть не встать».
Зато мы нашли и купили божественный лабане (восточный творог, греческий йогурт – хоть горшком, как говорится, назови, но лабане – есть лабане, штука уж точно посильнее Фауста, если перекладывать гастрономический мир на язык великой литературы). А на улочке, далекой от туристических путей, где продавали стройматериалы и резиновые сапоги, обнаружилась небольшая, на шесть столиков всего, столовка-забегаловка явно для местных, а потому потихоньку работающая себе в эпоху масочно-карантинного безумия в прежнем режиме. И мы сели там, и нам принесли фасолевый суп с половинкой лимона, которую надо было выдавливать прямо в дымящуюся гущу… И белоснежный густой айран… И только что испеченные кебабы с бургулем и салатом, где было много лука, и миску с грубо нарезанным хлебом… И ты снова крошила хлеб в суп, а мне хотелось сыто отвалиться и ни о чем не думать, и смотреть… впрочем, даже никуда не смотреть, а просто наслаждаться тем, как все это невообразимо прекрасно на ощупь языка, на ощущения пищевода – простите за натурализм, - и на блаженную сытость желудка, который благодарен тебе за то, что ты устроил ему такой пир. Всего за каких-то 35 лир на двоих.
Не в деньгах дело. Парой дней ранее мы оставили в рыбном ресторане в двенадцать раз больше – выпив белого вина, попробовав нежнейшего тунца и дораду, которую хотелось окрестить дорадой радости. Потому что – Стамбул (как и Константинополь) не должен быть разным. Он разный и есть. Такой – и другой. Туристический – с баклавой за 100. И рабоче-крестьянский – за 25 (а пройдя чуть дальше мы вообще нашли эту восточную сладость вообще за 16…) Все это явные, всем известные условности и правила жизни большого города со стабильным туристическим трафиком. И прекрасно ощущать себя частью этого трафика, чтобы тут же насладиться покупкой острого донера с тончайшей говядиной, а вот в вегетарианскую питу специально для тебя сбегали и положили кусок мягкого сыра – чтобы все было кошерно… И жизнь ощущалась прекрасной – мгновенно, здесь и сейчас, когда мы запивали долгую дорогу моим любимым сахлавом, который на турецкий манер называется салеп и явно проигрывает в густоте и привкусах своему израильскому собрату, являясь при этом по сути своей жидкой, обращенной в напиток манной кашей. Да-да, такова магия востока, в которой до магии восторга – рукой подать. Вернее, не рукой, а буквой. А если еще приправить чуточку интонацией…
Однажды мне рассказали прекрасную историю о сложностях и особенностях перевода. Жил-был один поэт, который написал стихотворение, смысл которого в вольном пересказе сводился примерно к следующему:
Идут ноги
По дороге
Через лужи
Через грязь
Идут ноги
По дороге
А куда они идут?
Неизвестно…
Ну и так далее. Это стихотворение (перевод его на русский язык) было опубликовано в Новом мире (в этом грязно-голубом, строгом и в своей строгости унылом советском журнале, где тем не менее можно было прочитать и найти серьезные тексты хорошего качества). И вполне себе понятно, о чем здесь идет речь и до каких метафизических глубин пробирается автор, описывая непростой путь ног.
А потом это же стихотворение оказалось опубликованным в детском журнале Веселые картинки, где ровно те же самые слова, ровно в том же самом порядке – до запятой! – приобретали противоположный смысл.
Короля играет свита. Если данная идиома здесь уместна. А она, по моему глубокому убеждению, уместна. Потому что позволяет почувствовать незримую разницу между туристическим Стамбулом и тонкостенным, укутанным муаровым шлейфом Константинополем. И вовсе не значит, что второй прекраснее первого. Просто Стамбул – мужской город, а Константинополь – она, как и Иерусалим, женщина…
И оба прекрасны, в том, как говорится, и фишка.

Мы всего лишь трижды воспользовались транспортом: такси до аэропорта и кораблик через Босфор. Все остальное обошлось нам в 170 тысяч шагов (спасибо шагомеру), которые обратились в 112 километров за семь полных дней. Не такое уж большое расстояние для недельного путешествия. Всего лишь четыре авторских листа с четвертью – если километры переводить в полиграфические термины, и кто нам запретит? Вот где он всплыл, наконец, то самый квотер-четвертак, найденный нами близ Босфорского маяка, на берегу большой воды и огромного неба, освещенных декабрьским не жарким, но мягким солнцем: это в декабрьской Сибири оно светит, но не греет, а здесь вполне себе греет. Согревает и освещает. И освящает, конечно, тоже.

Галатская башня и Галатский мост – это две большие разницы. Не только по формообразующему признаку. Мост – чистой воды Азия. А башня – совершенно Европа. Мост – соединяет. Башня (а там раньше был маяк) указывает путь. Что же касается галатов…
Малая закваска заквашивает все тесто – так обращался к ним в своем каноническом послании апостол Павел. Часть влияет на целое. Может и уничтожить (как ложка дегтя бочку меда), а может и починить (как мой любимый образ заклинателя дождя). Впрочем, не все и не всегда можно починить.
В Талмуде есть такая притча-метафора:
«Падает камень на кувшин — горе кувшину,
Падает кувшин на камень — горе кувшину.
Так или иначе, все горе кувшину».
И знаешь, я ровно также разгадала (сочинила) тайну кувшинчиков без дна, что мы с тобой видели по всему Стамбулу. Вездесущий гугл первым делом подкинул мне чудесную суфийскую притчу на сей счет, которую я отныне и буду считать за ответ:
«Однажды Насреддин, стоя у колодца, вливал ведро за ведром в кувшин, не имеющий дна. Ему обратили внимание на изъян в сосуде, на что он резонно ответил:
— Я стараюсь наполнить кувшин. Для того чтобы увидеть, когда он будет полон, я не отрываю глаз от горлышка кувшина, а не от его дна. Когда я увижу, что вода поднялась доверху, я буду считать его полным. И может, тогда я заинтересуюсь дном кувшина».
Мне кажется, это не только прекрасно, но и исчерпывающе – для таких путешественников, как мы.
…Которые прилетели в Стамбул с двух сторон – с Ближнего Востока и с «середины Земли» (как у нас в Сибири называют географический центр Азии) и в своем путешествии по Босфору (снизу и сверху, если смотреть по карте) сошлись в единой точке…
Которые плыли на кораблике мимо Девичьей башни, щурились на солнце и фотографировали наглых толстозадых чаек, становившихся в полете элегантными белоснежными птицами.
Которые пили хипстерский кофе из аэропресса в модной кофейне и следом пробовали густую взвесь, что прямо для нас на песке в старой джезве с потертой ручкой соорудил на базаре молодой парень с глазами-маслинами.
Которые забирались к Галатской башне и спускались к морю, гуляли по мостам через залив, искали и так и не нашли хоть какой-нибудь парк в Ускюдаре – на азиатской стороне Стамбула, а вот в европейской его части нашли и даже несколько.
Которые бродили по пустому базару и по переполненному, покупали какую-то непонятную ерунду под названием хелваси, оказавшуюся халвой из манки…
А еще…
Цитировали друг другу Павича, ощущая разлитую в воздухе константинопольскую любовь – и мира к нам в том числе. Ведь это мир позволил нам сбежать от разгневанной Геры, через Босфор добраться друг к другу, заплатить таксисту 200 лир, чтобы он привез нас в отельчик с гордым названием Арарат. В одно окно видна Голубая мечеть, а в другое – Айя-София. А если окно открыть и высунуться из него, то глядя вдаль по улице Торун можно даже разглядеть море и то, как в него садится солнце… В Арарате работает грузинка Мзия. И ее имя в переводе с грузинского – и есть Солнце. Правда, они собрались с мужем уезжать из Турции в Швейцарию, так что, если вы вдруг наберетесь смелости отправиться в турецкий Арарат, то можете ее еще застать, только если поторопитесь.
Не такое уж, к слову, и плохое качество – уметь поторопиться. Особенно, если вовремя. Если чутья хватит на то, чтобы и здесь уловить и применить на практике искусство баланса – между ждать и действовать. Умение сидеть на берегу реки в ожидании трупа врага – хорошее умение. Но и способность поторопиться в нужный жизненный момент никто не отменял. Особенно сегодня, когда границы… Когда от порывов ветра гаснут фонари и растерявшийся Леандр совсем не знает, куда плыть.
А мы?
Мы – знаем?
Да и плыву ли я, не умеющая плавать? Я всего лишь бреду по этой воде, как та самая белая корова с золотым рогом. Бреду из Черного моря в Мраморное. А вода не оставляет за мной следов. И когда Босфорский маяк роняет мне под ноги монетку, которая сверкает на солнце - я улыбаюсь.
И ты улыбаешься.
А византийский Константинополь все-все про нас знает. Наверное, даже больше, чем мы сами.

Декабрь, 2020
Tags: Посевы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments