Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Category:

Одиссея иконы

(Вероятно, не все помнят, с чего начинается известное Гомерово творение. А начинается оно, по сути, с середины: когда Одиссей томится в плену на острове нимфы Каллипсо. И это уже десять лет спустя после того, как Троя пала. Далее сюжет развивается динамично: боги повелевают Каллипсо отпустить героя, тот отправляется на Итаку, по пути попадает на пир к царю Алкиною, где наконец, и рассказывает обо всех своих приключениях, которые сегодня нам и известны под названием Одиссея. Ну и дальше Одиссей добирается до дому со всеми кровопролитными для некоторых последствиями. Пенелопе радость, и все счастливы, включая родственников убитых женихов, с которыми хитромудрый Одиссей таки сумел договориться.
Это вкратце.
Потому Одиссею Иконы попробуем уложить в классический повествовательный канон, не предполагающий хронологического подхода).

Пожалуй, все началось с того, что меня отправили на аборт. Вторая беременность протекала не сказать, что прекрасно, генетический анализ выявил 20-процентную возможность патологии со стороны нервной системы и что-то там с пищеварением. Плюс имеющееся первое кесарево. Давайте-ка, мамочка, не будем рисковать – и мне выписали направление в городскую больницу №8, из окон которой видна кладбищенская гора, где похоронены ныне мои дед с бабушкой. А тогда там пока еще никто не был похоронен – просто городское кладбище, без дополнительных ассоциаций.
Сложной беременностью меня было не удивить: восемь лет назад мне тоже ставили угрозу выкидыша. Для моих девятнадцати лет происходило много нервотрепного, что в итоге привело меня в середине срока в Крестовоздвиженку – один из двух действующих тогда иркутских храмов.
Господи, сказала я внутри себя, спаси и сохрани. А я взамен – приму крещение. И мужа покрещу. И ребенка – пусть он только родится.
К слову сказать, в конце 80-х – подобный подход был свойствен многим бывшим комсомольцам. А уж экзальтированным комсомолкам-то...
Спустя семь лет я сидела в съемной квартире, слушала, как спасенный и сохраненный сын долбит по клавишам, разучивая Сулико и думала, что вот – послезавтра…
Знаешь, что мы сделаем, сказала я мужу, когда он пришел вечером с работы, - мы обвенчаемся.

Когда мы были еще студентами и даже не женаты, мой парень, как и все молодые парни-студенты того времени, подрабатывал где только можно. И в том числе – ночным сторожем в речном училище. Сторожить там было особо нечего, требовалось просто ночевать. Сменщиком моего парня работал один крепкий бодрый дядька-пенсионер, который от нечего делать показал, как косым ножом можно вырезать чертей. Так мой будущий муж начал заниматься резьбой по дереву – с чертей, вырезанных из прямоугольного бруска. Потом пошли ложки. Следом он пристроился в напарники к резчику по дереву и мебельному реставратору Володе. В те поры они реставрировали дорогую мебель: придет, например, тумбочка из Италии, а там – шпон сколот. Звали моего мужа – и он шаманил немного с лаками, красками, клеями и тумбочка становилась как новая… Это для денег. А для духовного они с Володей подвязались резать иконостас в Богоявленский собор, который всю дорогу был филиалом художественного музея, и вот на волне возрождения духовности и пр. был передан епархии. Пришел черед восстанавливать фрески, писать иконы и резать новый оклад для иконостаса и царские врата. Чем мой муж и занимался.
Мы обвенчаемся, сказала я вечером. И уже утром следующего дня отец Иаков исповедовал нас – это была единственная исповедь в моей жизни, - а в обед мы обвенчались.
Я хочу сделать вам подарок, сказал отец Иаков, когда все закончилось: вот эти венчальные иконы примите от меня в дар. Спаситель и Богоматерь.

Отец Иаков попал служить в нашу епархию из Москвы. В мирской жизни он был музыкантом – работал в знаменитой группе Рецитал. Той самой, которая выступала вместе с Пугачевой. И ее саму видел?! – Видел, улыбался отец Иаков, но не сильно про тот период жизни любил распространяться. Стала ли отправка его после семинарии в Сибирь ссылкой – может, и так. Но как всякий осознанный выбор, служение в иркутском храме было воспринято бывшим московским прожигателем жизни с должным смирением и глубоким пониманием всего, что происходит в его жизни.
Может быть, он всем дарил венчальные иконы, а может, только нам – потому что знал мужа, потому что исповедовал меня и слышал то, что я ему сказала.
Так или иначе, но эту Богоматерь он подарил только мне.
Мне, и больше никому.

На следующий день я поехала в больницу, на аборт. Влезла на это пытошное кресло... В общем-то, иногда даже я умею прислушиваться к себе. Потому с кресла я слезла и после небольшой бюрократической волокиты меня перевели в соседнюю палату: туда, где сохраняли беременности. В этой палате я и провела пару месяцев.
Родившегося сына мы крестили там же, в Богоявленке, у отца Сергия. Отец Иаков к тому времени умер. Он ехал в маленькой корейской маршрутке, сидел на заднем сиденье. И когда маршрутка прибыла на конечную остановку, водитель пошел будить придремавшего попа… А оказалось – сердце…

Икона с тех пор стоит у нас среди книг. За прошедшие двадцать с лишним лет произошло разное. Третьего сына, родившегося еще через четыре года, мы крестили там же, в Богоявленке. Пару лет спустя муж ушел и жил послушником в одном иркутском храме. Потом вернулся домой, но уже абсолютно религиозным человеком, что к вере имеет очень слабое отношение.
Во мне же пора вопросов сменялась временами сомнения. На смену им приходили дни покаяний, но и оголтелой ненависти, презрения, высокомерия… «Право имею» сменялось тем, что я таки «тварь дрожащая». Я любила и ненавидела. И саму себя тоже. Училась смирению и тут же разучивалась. Испытала абсолютный катарсис у Котеля, не имея в своем генном наборе подтвержденных документально еврейских корней. Меня все больше раздражало то, что муж кладет земные поклоны, святая вода на Крещенье и все-все-все ритуальное.
А икона как стояла среди моих книг, так и стоит. Я думаю, когда мой третий сын посчитал ее вещью – он был прав. Это в самом деле – вещь, без которой нет меня.
Вернее, не так. Без которой я – не полная.
Без меня народ неполный, говорил в свое время Платонов.
Так и все мы. Состоим из вещей, смыслов, событий, из нежности и ненависти, из ранних утренних подъемов, когда один говорит молитву на одном языке, другой – на другом, а кто-то заменяет молитву на мольбу, на чертыхание, на что угодно.
Кто тут прав? Кто не прав?.. Дальше самое время вспомнить классику жанра в лице Макаревича: … я прошу вас - не надо, не спорьте, слишком короток век, не прошел бы за спорами весь…
А вот дальше у него отличное продолжение!! Вселяющее безысходный оптимизм: в аэропорте-то мы увидимся, да вот только рейс уже отправлен.

Вероятно, отец Иаков смотрит на меня откуда-то сверху, и я не думаю, что он осуждает меня. Ну, по крайней мере, мне так хочется: чтобы меня не осуждали.
И я думаю, что он не осуждает и выспреннее фарисейство моего мужа, у которого своя правда. И тут уже впору примерять на себя пастернаковское продолжение: жизнь прожить – не поле перейти.
Вот только все острее назревает вопрос: а живешь ли ты эту жизнь? Когда вместо иконописного лика – у тебя вопросы. Когда место иконы – среди книг, на которые ты молишься, хотя надо бы…
Кто сказал, черт побери?! Тот самый деревянный скомороший черт, вырезанный косым ножом, которым мой дед подшивал валенки: рисуя мылом след на старом отработанном голенище, потом вырезая по контуру тем самым ножом, а после вооружившись кривой иглой, в которую была продернута дратва… Интересно, знают ли мои крещеные сыновья из чего эта самая дратва и как делается?
Интересно, знаю ли я о чем-то важном, кроме дратвы, кроме дедовой фамилии, которая не дала ведь почему-то уйти в христианский обряд ни одному из его троих детей, хотя все вокруг сплошь и рядом меняли партийные билеты на нательные кресты. А моя мама, ее старшая сестра и младший брат – так и остались агностиками. Это вот я, малодушно (а может, все же не совсем и мало- ?) пообещала свою душу Тому, с кем каждое утро отныне разговаривает мой муж…
Как-то раз в сердцах он сказал мне: это же ты привела меня в Храм, а сама теперь отреклась!!
А я не знаю: отреклась ли я, была ли привычно лицемерна изначально или просто не получила ответы на свои вопросы, коих у меня всегда имелось в достатке. На данный момент я доподлинно знаю лишь одно: я хотела бы умереть в Иерусалиме. Ведь единственное, что мы можем желать самим себе – это правильной смерти.
И как знать, не есть ли это моя личная Итака, куда я через всю свою жизнь иду.
Tags: Посевы
Subscribe

  • Клещи (и молотки)

    Ни разу в жизни я не страховала никого никогда от клеща. Пока занимались в середине 90-х скаутингом — ставили плановые прививки. Потом как-то бог…

  • Как я решила потихоньку вводить новые продукты

    С начала моего похудательного квеста прошло уже без недели два месяца, вес уже какой день прочно держится на 68, потому я решила понемногу добавлять…

  • Ночное письмо

    Алекс прислал сегодня ночью письмо из больницы, где он живет вместе с Биной. Писал со смартфона, потому никаких запятых, больших букв и прочих…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments