Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Отрывок из новой книги

За день до похода по КБЖД я сдала в печать книгу, над которой мы работали целый год. Автор - школьная учительница со станции Ксеньевская, что в Читинской области, в 600 км от Читы - собрала информацию о своем роде. И мы сделали с ней книгу.
Ее родители жили в Новонукутском, куда переехали уже после войны из Тыретского района (был некогда в Иркутской области и такой). Повествование развивается неспешно и рассказывает хронологию жизни не только семьи со стороны отца (рассказ идет про два рода, дедушки и бабушки), но и про бабушку со стороны мамы (про род маминого отца никакой информации найти, к сожалению, не удалось).
Отец Маргариты всю жизнь прожил в Новонукутском и активно сотрудничал с местной районкой "Свет Октября" как внештатный автор. Некоторые выпуски газеты в семье сохранились. Один очерк мы включили в книгу.
Хочу его опубликовать и здесь.

И ХЛЕБА КУСОЧЕК...
Случилось это 1 сентября 1943 года. Жили мы тогда в рабочем поселке вблизи железнодорожной станции Делюр. Весной того года я окончил четыре класса. А так как в поселке была только начальная школа, то мне предстояло или совсем не учиться больше, или надеяться на Бога или чудо. По той ПРОСТОЙ причине, что учить нас (а все мы трое мал-мала меньше) матери было не на что. К тому же она еще не оправилась от сильной болезни, которая едва не отняла ее у нас. Отец, имевший инвалидность второй группы, к тому времени был признан годным к нестроевой службе. Трудно сейчас сказать, то ли так было нужно Родине, то ли отец сам надоел врачам и военкому, но он был призван в армию и служил где-то за Байкалом. Понятно, что нужда постоянно жила вместе с нами. Все, что можно было обменять на продукты или продать, мы обменяли, продали и проели. Питались лишь мороженной картошкой, собранной после весенней вспашки, да колосками. Крапива, лебеда, молочай, саранка и другие травы, которые, считали, можно есть, — все шло в пищу.
Несмотря на все лишения, мама не оставляла мечту о моей дальнейшей учебе. Каким-то образом она достала справки, по которым выходило, что я сын железнодорожника и, следовательно, мог устроиться в интернат на станции Зима, где были кое-какие льготы и питание.
30 августа мама отоварила хлебные карточки за три дня, чтобы снабдить, меня хотя бы на первое время. В Зиму я приехал вместе с двоюродными сестрами Марией и Ниной. До рассвета протолкались в набитом до отказа зале ожидания, не решаясь выйти на улицу из-за опасения, чтобы не отобрали наши скудные продукты или попросту не обидели. Такое в то время было не редкостью.
День прошел в интернате, где мы сдали документы и ждали результатов. К вечеру 31 августа было объявлено, кто останется в общежитии интерната, и эти счастливчики (среди них и мои сестры, как дети фронтовика) разошлись устраиваться по отведенным им комнатам. Остальным было велено подождать до завтра, так как железнодорожники вроде бы обещали выделить еще какой-то дом под общежитие.
Надеясь получить место в общежитии, а следовательно, и пищу, я позволил себе съесть сравнительно большой кусок хлеба.
Вечер надвигался как-то не по-деревенски быстро, очень густой темнотой. Надо было устраиваться где-то на ночь. Облюбовал чердак дровяника. Кроме меня, здесь нашли ночлег еще человек тридцать. Дощатый чердак кое-как защищал от ветра, но стал донимать голод. И хотя в вещмешке было полбулки хлеба и велико было искушение, но я понимал, что растянуть мне его нужно по меньшей мере еще дня на два, и потому не позволил себе взять ни крошки. Ну, а если откажут в приеме в интернат, то дома все равно нет хлеба, а у мамы, кроме меня, еще двое малышей.
Рассвет 1 сентября мы все встретили во дворе интерната. Толкая друг друга, старались согреться. Но вот пришел какой-то пожилой человек и сказал, чтобы мы не ждали, так как дом, который обещали под общежитие, передали под госпиталь, потому что прибыл эшелон с ранеными и их нужно разместить. А нам следует вернуться домой и устраиваться в школах своего района.
До прихода поезда было еще далеко, и я, стараясь скоротать время, ходил по вокзалу. Голод неумолимо напоминал о себе, я уже несколько раз отщипывал кусочки от булки, но есть хотелось еще больше.
Вдруг возник громкий разговор. Говорили сразу несколько человек. Я понял, что где-то что-то случилось. Увлеченный общим любопытством, я оказался на крыльце у входа в вокзал. Не сразу понял, о чем говорили люди, но только все спрашивали или советовали:
— Найти бы хоть кусочек хлеба, и тогда он, может, будет жив. На него жалко смотреть: в чем только душа держится...
Кто-то допытывался:
—Чей он?
—А кто знает, чьи они сейчас, —сказал стоявший рядом бородатый дядька и разразился густой бранью в адрес Гитлера и всех фрицев.
Я пока еще ничего не понимал, только интенсивно прижимал к себе хлеб, опасаясь, как бы не отобрали — ведь не зря же так ищут хлеб. Я уже готов был протолкаться сквозь толпу и удрать, но тут увидел то, что до сих пор не могу забыть, хотя и прошло с того времени уже полвека. То, что я принял за чьи-то вещи, слегка шевелилось. Это был ребенок, думается, лет семи-восьми, хотя он был таким маленьким и худым, что, казалось, от небольшого ветерка мог улететь, как пушинка, вместе со своим одеянием, которое, возможно, и было когда-то сшито на него, но теперь было настолько велико ему, что в него могли вместиться несколько таких, как он. Из-под глубокой рваной шапки глядели непомерно большие глаза. Лицо пепельно-серое. Тонкая пленка губ чуть шевелилась, издавая какие-то жалобные звуки.
Кто-то говорил:
— Разве ж я думал... У меня был хлеб... Да вот... — и развел руками.
—А я купила вилок капусты. Могла бы сгодиться, сырая она еще пользительнее. Хотела сберечь, да ведь не удержалась, съела...
У меня есть хлеб. Я могу дать ему. Но как достать его? Ведь мне не вернут остаток, здесь все голодные. А если взрослые и вернут, то мальчишки все равно отнимут. Их много здесь, на вокзале...
Протолкавшись сквозь толпу, я юркнул за угол. Никого не видно. Быстро, по-воровски отломил кусок хлеба и, сунув его за пазуху, вернулся к крыльцу. К моему удивлению, народу здесь осталось совсем немного. Я вытащил из-за пазухи хлеб и протянул его мальчику. Почему — мальчику? Не знаю. Я просто был уверен, что это мальчик. Но он не протянул навстречу хлебу руки. Только глаза... Ох, эти глаза... Они засветились такой силой голода... Такой мольбой.
— Он не сможет сам, — услышал я над собой. Мужчина, взяв хлеб, отломил кусочек и вложил ему в раскрытый рот. Мне вдруг почему-то показалось, что он будет глотать эти кусочки, как тот галчонок, которого еще до войны принес как-то отец и которого я вот так же кормил маленькими кусочками, а он, глотая их, все тянул и тянул ко мне раскрытый клюв.
Но этого не случилось. Мальчик медленно сжимал челюсти. Глаза его тускнели. Казалось, он устал и хочет спать. Вдруг он медленно наклонился вперед, а потом, его тельце как-то неловко свалилось на бок.
— Вот и все, —сказал мужчина, сжимая в кулаке оставшийся хлеб. — Даже не проглотил. — И, повернувшись ко мне: —Спасибо, сынок. И запомни на всю жизнь цену хлеба.
Цену хлеба вообще-то я уже знал, но этот урок в начале учебного 1943 года был настолько ошеломляющим даже по тем временам, что какое-то время я находился в совершенно подавленном состоянии. Все как бы остановилось перед увиденным. Даже голод не напоминал о себе...
Но судьбе было угодно в тот же день познакомить меня с другой стороной, не знакомой еще мне жизни, хотя и менее печальной, но достаточно трагичной, одновременно жесткой и справедливой. Возможно, это и не было справедливостью, но благородным этот поступок, думаю, назвать можно. Поступок, связанный опять же с хлебом...
Находясь в подавленном состоянии, я отошел от вокзала. И тут меня окружили подростки. Я не успел ничего сообразить, как у меня вырвали из рук рюкзачок, или вещмешок, впрочем, не знаю, как и назвать эту обыкновенную сумку с заплечными веревочками. Тогда он назывался «сидором». Парнишка, что был повыше других, быстро вытащил из сумки оставшийся хлеб. Руки всех потянулись к нему.
— Не трожь! — крикнул тут самый маленький.
— Ты что? Это ж хлебушко.
— Не трожь! — повторил тот. — Это же птюха.
Птюхой, как я позднее понял, они называли паек, то есть то, что выдавалось по карточкам.
Мальчишка положил хлеб в рюкзак. Никто ему не возражал. И я понял: хотя он и мал, но он здесь старший. Не по возрасту, конечно. Еще я заметил, что одет он был лучше других и, в отличие от своих чумазых дружков, чисто вымыт. Затем он стал спрашивать, откуда я и зачем здесь, а когда выяснил, что я деревенский, но не из колхоза, а из рабочего поселка, сказал дружкам:
— Вот видите, это птюха. А еще он, — указал на меня, — не жмот. Я сам видел, как он хлеб жмурику отдавал.
— Какому жмурику? — спросил кто-то.
— Тому, который на крыльце умер.
А мне сказал:
— Иди, больше тебя никто не обожмет.
Хотя последнее слово мне не совсем было понятно, но, получив свой рюкзачок с хлебом, я понял, что меня не тронут и не обидят.
Так я получил еще один урок. Урок зла и доброты. И запомнились они мне на всю жизнь. И цена хлеба — тоже. Потому-то мы, я имею ввиду наше поколение, пережившее голодные военные и послевоенные годы, так ценим каждый кусочек его...
Виктор Раков
Газета «Свет Октября», №35 от 5 мая 1994 года

(глава из книги М.В. Янчиковой "Течет река через века...", выход в свет запланирован в августе 2020 г., под моим лейблом)
Tags: НАСТЯ
Subscribe

  • Дополнение на сайт

    Сейчас обнаружила, что давно не обновляла список всего изданного на сайте - https://nastyabook.ru/portfolio.html Там он заканчивается на пункте 168.…

  • Издание № 175

    Все сбилось и перепуталось с нумерацией, но некоторые книги готовы к сдаче в печать давным давно, а потом процесс затягивается. В то время как другие…

  • Отрывок из новой книги

    Сейчас заканчиваем работу над одной рукописью. Главная героиня - из репрессированных: работала после войны разъездным фельдшером в Забайкалье.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments