Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Четыре радуги. (Глава 2. Брат-2.)


Когда меня из реанимации перевели в палату, и я смогла, наконец, выползти в коридор, то первым делом я направилась в «детскую».

«Можно хотя бы посмотреть?» – «Можно».

Мне еще не сказали, где мой, а я уже знала (в этом нет преувеличения – как-то знаешь сразу и все, без объяснения), что вон тот – у которого ножки не поместились в крошечной кроватке и лежат на бортике. Подошла поближе – спит.

Первая же записка, которую я написала домой, была примерно такая: «Если старший был и остается интеллигентом, то здесь – чистый рабоче-крестьянин, своего не упустит». Так и вышло. И вот теперь думаю: может, это я сама тогда своими словами маленького запрограммировала в «рабоче-крестьянина»? Впрочем, чем плохо? Лишь бы был здоровый, счастливый, добрый, умный (или хотя бы неглупый), сильный, надежный, удачливый... Многовато получается? Так ведь это мой сын, и я, как мать, должна и хочу желать ему всего по самому большому максимуму. И тогда все получится.

Картошкино детство.

Мы никогда не сюсюкали с детьми. Ни я, ни Борис. Бабушки, бывало, грешили подобными сахарно-рафинированными словечками. Но мы – никогда. Может быть, поэтому сыновья почти сразу же стали называть себя полными именами: никаких Сема и Мотя, а Семен и Матвей. В крайнем случае – Семка и Мотька. Правда, я иногда до сих пор называю их уменьшительно-ласкательно, но только в подходящих, вполне интимных, случаях. Мужчину должны звать по-мужски. Но вот совсем в раннем детстве, когда во рту вместо слов была еще непонятного вкуса каша, они звали себя смешно. Семен называл себя Мума (видимо, метаморфоза от «Сема» к «Мома» и уже потом к «Мума»), а Матвей – Тютя («Матюша» – «Тюша» – «Тютя»? хотя может, ошибаюсь, а их спрашивать бесполезно – они и не помнят, что сами себя так называли). Мума Борисович и Тютя Борисович. Причем младший к имени добавлял еще и фамилию. Звучало это так: Тютя Ойяой. Впрочем, подобное длилось недолго. Каша во рту постепенно исчезала, Мума превращался в Семена, Тютя – в Матвея.

Оказывается, дети взрослеют быстрее, чем можно себе представить. Прошло всего ничего, а детские прозвища уже стали историей.

Вообще прозвища в их историческом аспекте – отдельный разговор, отражающий не только жизнь отдельно взятых индивидуумов в отдельно взятой семье, но и связь их всех с жизнью государства. К примеру, когда Семену было около двух лет, с особой остротой стоял вопрос о том, кому же все-таки принадлежат Курилы? Японцам, само собой хотелось, получить свое обратно. Нашим не хотелось своего же упускать. Как бы то ни было, но проблема восточных территорий непосредственно коснулась и нашей семьи. И если судьба Шикотана, Итурупа и Кунашира нас взволновала не слишком, то остров Хабамай прямо-таки лег на душу своим благозвучным названием. Именно так – Хабамай и даже Хабамайка! – долгое время баба Галя звала своего старшего, и на тот момент единственного, внука. Внук не сопротивлялся.

Как не сопротивлялся и Матвей, когда его, только что привезенного из роддома, Семен хорошенько рассмотрел и вынес такой вердикт:

– Он, мама, на картофелину похож. Как картошка будет по-английски?

– Potato.

– Вот-вот. Потейтоу!

А папа добавил в «копилку обзывательств» свое – бульбочка.

Не знаю, как объяснить, но Матвей действительно был похож на картофелину. Когда спал. А значит – на спящую картофелину.

* * *

Утреннее пробуждение – самая настоящая пытка. Для меня. Конечно, можно утешать себя, что, мол, отдохнем на том свете. Или через несколько лет, когда дети, наконец, поймут, что вовсе не обязательно вставать в семь утра. Хотя бы в восемь. (И это при том, что мой «отбой» далеко за полночь! Надо раньше ложиться? Где же раньше, когда самая работа лишь после того, когда все заснут, перестанут маячить перед глазами, задавать вопросы по существу и просто так. Ладно, не о том речь.)

И вот прибегает радостный:

– Мама! Пора вставать!

Без ответа.

– Ты будешь вставать или нет?

– Нет.

– Как!? Ведь уже утро! Пора зубы чистить!

Ну и как после этого не встать? Кариес ведь наступает!

Как-то я не выдерживаю и разражаюсь примерно такой тирадой:

– Боже мой! Ну, когда же наступят такие благословенные времена, когда я скажу: «Я пошла спать!» – и вы все затихнете. А я буду спать или делать, что хочу!

– Когда мы вырастем.

– А когда вы вырастете?

– Ну, не знаю, может, лет через десять.

– Хорошо! Еще десять лет я, так и быть, потерплю.

Но только десять!!!

* * *

Все мне говорили: «Ты сошла с ума! Ты – ненормальная!» И т. д. по возрастающей – чем дальше, тем активнее. При этом каждый считал своим долгом давать советы и комментировать: «Чем раньше, тем лучше. Уже хватит. Интересно, как ты все-таки будешь отучать?» «Никак», – отвечала я.

Дело в том, что Матвею было уже два с половиной года, он представлял собой весьма упитанного слоненка в восемнадцать килограммов весом и вообще был довольно самостоятельный молодой человек. Что совершенно не мешало ему продолжать... Да, именно... Я кормила грудью младшего до двух с половиной лет, а старшего до десяти месяцев. При этом Семен отказался от моих услуг самостоятельно, потому у меня не было никаких проблем, которые обычно возникают, когда ребенка отлучают от груди. Со вторым я решила опыт повторить, целиком и полностью полагаясь на его волю. И вот процесс затянулся. По этому поводу нервничали все, кроме нас двоих. А чего нервничать, действительно?

Потом получилось так, что мне надо было лечь в больницу. Я перетянулась туго и сказала сыну примерно так: «Я сегодня поеду в больницу и там останусь, потому что мне надо полечиться, чтобы не кашлять. А ты будешь дома с Семеном, с папой и бабой Катей. Да?» «Да», – ответил Матвейка. «Вот и хорошо. А когда я немного поживу в больнице и вылечусь, я вернусь домой, и мы все опять будем вместе. Да?» «Да», – снова повторил он. И все. И никаких проблем, которыми меня пугали. Поговорили два взрослых человека, смирились с вынужденными жизненными обстоятельствами, пришли к общему мнению и расстались спокойно, без истерик. И никакой больше титьки!

... Через три месяца после этого, прямо скажем эпохального, события Матвей, разглядывая картинки в энциклопедии, спросил меня:

– А для чего титьки? – хороший простой конкретный мужской вопрос.

Не вдаваясь в подробности, я ответила:

– Все маленькие дети так питаются: сосут молоко.

– Все? – уточнил он.

– Конечно.

– И я сосал? – спросил Матвей с всевозрастающим удивлением.

– А как же!

– Ты что – не помнишь? – включился в разговор Семен, которого подобное удивление удивило не меньше.

Матвей пожал плечами, а потом сказал уверенно:

– Не может быть!

Значит тогда, летом, мой мальчик все-таки пережил сильнейший стресс. Только виду, как настоящий мужчина, не подал.

* * *

Матвей ходит и поет. Просто так. От хорошего настроения. От общей радости жизни. Поет песни или «собируху». Но когда ему было около двух лет, его занимал вопрос: что есть песня, как художественное произведение? Старший брат ему объяснил популярно:

– Песни поют совсем не так, как стихи рассказывают. Надо тянуть, чтобы мелодия получилась. Понял?

– Нет.

– Ну, вот смотри, – и напел пару строк из известной песенки, а потом то же самое прочитал, как стихотворение, – Теперь понятно?

– Понятно. Песня – она красивая, а стишок – просто.

* * *

– Посмотри-ка, я как балерина хожу.

В два с половиной года совсем просто ходить «как балерина»: встал на носочки и уже балет!

– Ну не знаю. Скорее, как маленький медвежонок.

– Нет, как балерина! Это же они так ходят – ноги растопырив.

* * *

На даче у соседа – козы. Мы их кормим арбузными корками. Козы любят корки, а мы любим их кормить. Достойное занятие.

Наконец, корки кончились.

– До свиданья, коза! – говорит не без торжественности и машет рукой.

Коза молчит, меланхолично дожевывая остатки корки.

– Коза-а-а! Я пошел! До свиданья, – настойчивый, еще более активно машет рукой.

Коза не реагирует. Потом вообще отворачивается. Конечно, подобная реакция не является ударом по самолюбию. Тем более что вот и объяснение подходящее тут же нашлось:

– У нее рук-то нет, мне помахать!

Или другая история про коз. Про литературных. В книжке Агнии Барто – стихи про козленка.

– Давай вместе читать.

– Давай.

– «У меня живет...»

– ...козленок.

– «Я сама его...

– ...боюсь.

– Не «боюсь», а «пасу».

– Нет, «боюсь».

– Почему?

– Вдруг забодает.

* * *

Обстоятельно и степенно Матвей Борисович показывает соседке Даше, трех лет отроду, свое игрушечное хозяйство: автопарк, зоопарк и прочие достопримечательности, разместившие на стандартных четырех сотках, к которым рачительный дедушка Сан Саныч прирезал еще околозаборную территорию, а также соседние четыре сотки, выкупленные у соседа. Таким образом, получилось вполне внушительное пространство для двух молодых людей не слишком большого роста и возраста: можно ходить долго и везде заглядывать. Что и делают. В итоге неохваченным остался только дом, куда юная пара и направила свои стопы. Остановившись у порога, Матвей Борисович почти картинным жестом (весь юмор ситуации в том и состоял, что в два с половиной года еще невозможно знать, что этот жест картинный, потому что он – естественный в данном случае!) пригласил Дашу войти и сказал при этом степенно и важно: «А здесь я хозяин».

С тех пор никто и не сомневается.

Tags: Всходы, Радуги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments