Nastya Yarovaya (nastya_yarovaya) wrote,
Nastya Yarovaya
nastya_yarovaya

Categories:

Анна

Психотерпевтическая привычка записывать. Это годится на подзаголовок, но пусть станет первым предложением. Первым предложением второго абзаца пусть станет фраза, которую я почему-то до сих пор не могу произнести вслух. Но реальность такова, что никуда от этого не деться, и какими бы эвфемизмами я не пользовалась – факт наличествует в своей строгой простоте формулировки.
Когда Анна умерла…
Когда Анна умерла я растерялась. Я потом заплакала, конечно, когда писала по просьбе ее сына некролог. Причем заплакала, как положено по сюжету, в романтическом месте: когда в самом конце цитировала старую песню Валерия Канера про «а все кончается, кончается, кончается…» Потом по Анне я больше не плакала, зато рыдала по всем нам, когда мне позвонила из Москвы Галка. Говорят же, друг познается в беде. И как все эти люди ЧУВСТВУЮТ, что я в беде – я просто не знаю, не догадываюсь. Мы не видимся не то что годами – десятилетиями, но когда тебя ударяет из-за угла пыльным мешком горя, они чувствуют это каким-то невообразимым образом и просто говорят мне прямо в ухо какие-то свои слова, удерживая меня в реальности нитью разговора…
Сейчас я сижу в кафе и пью апельсиновый кофе. Есть у нас тут такое извращение, когда чашку кофе готовят не на воде, а на апельсиновом соке. Напиток имеет странный вкус, да я и чувствую себя странно, так что композиция закруглилась.
Вчера мы ехали с тренировки по йоге с моей невесткой. Время приближалось к десяти вечера, в полупустой автобус на одной из остановок вошли два парня, каждый нес феерически прекрасный набор случайных предметов, логика которых была ясна лишь самим парням – большую, на А3 фоторамку под стеклом и пятилитровую флягу воды. Хороший сюрреалистического пошиба набор. Знаешь, сказала я Даше, я сегодня была примерно, как они. Зашла в магазин, выбрала лупу, подошла к кассе и говорю: мне надо сто штук ЭТОГО товара. А как иначе сказать? Сто луп как-то звучит, сама понимаешь…
Как-то все это звучит, да и выглядит… Как фильмы Параджанова. Или лучше сказать, не как фильмы, а как сам Параджанов. Кажется, это он говорил, что, если долго всматриваться в табуретку, начнешь испытывать самый настоящий хтонический ужас.
Вот я сижу и всматриваюсь. Нет, не в прошлое. Не в те времена, когда мы были теми, несущими прекрасную чушь. И даже не в фотографии (когда я отправила Галке фото Анны, которое мне нравится, она написала: хороша, но я хочу молодую Анну. Ту, которая создавала и разрушала миры…). Наверное, я в него, в мир созданный и в мир рушащийся на моих глазах, и вглядываюсь.
Но тут, как положено, и бездна вглядывается в меня.
Через месяц мне исполнится (ну я так-то всерьез надеюсь н это, хотя ничего нельзя планировать) сорок восемь лет. И вот оказалось, что вплоть до сегодняшнего дня я не испытывала настоящего горя, не теряла тех, кто тебе близок не по праву родства, а по праву дружеского первородства (ударение на первый слог и на последний).
Скучаю ли я по Анне? Нет, не скучаю. Верю ли я, что она умерла? Пожалуй, что не очень. Потому что, когда я с ней прощалась, она выглядела ровно так, как в жизни (я думаю, для мертвого – это комплимент. Это про живого говорят с ужасом: краше в гроб кладут…) и мне даже кажется, что она выглядела наконец-то умиротворенной: ее спор с богом о праве на управление судьбой был завершен.
Губы мои помнят два поцелуя – самый первый, случившийся в девятом классе, в новогоднюю ночь. И тоже первый, когда я вдруг поняла, что смогу поцеловать мертвого деда в лоб. Этот обычая всегда страшил меня. Но когда дед умер – а это была первая в моей жизни смерть, произошедшая на моих глазах, - я вдруг осознала внутри себя: нет, это не страшно. Потому что горе больше страха… Анна была страшно холодная, но даже этот холод не убедил меня в ее смерти… И когда она разлеталась серым пеплом на байкальском ветру – ну разлетелась, и что?..
Все понятно и все известно. Должно пройти время. Оно лечит, оно смиряет и примиряет, ничего при этом не объясняя. Потому что словами каких-то вещей не объяснить. Как и делами. Можно и нужно просто просыпаться по утрам, не сожалея о несделанном или, наоборот, о сделанном зря. И я думаю, боль, без сомнения притупляется, но пока не знаю: уходит ли она навсегда.
Вот Левитанский считает, что нет: «… смотришь, и забылось наконец. Не забылось. В памяти осталось. Просто в щель, как зверек, забилось».
А мне сейчас предстоит это прожить и осознать на собственном опыте.
Вот, Шободоева, ты слышала: на поминках я пообещала сделать тебе книжку. Тебя, конечно, книжкой не удивишь: вон их сколько у тебя было. Но ты же знаешь: что я могу еще? Ничего не могу… Красивых слов сказать, каким ты была сильным человеком? Так и без меня каждый первый про тебя это скажет. Мы, конечно, с тобой о многом не договорили. И что самое главное – не договорились. Ты, блин, только про кремацию указание выдала. Но это и так все знали… Я растерялась, понимаешь? От твоей смерти я растерялась и сижу сейчас в кафе и жалею себя, растерянную… Тебе ли не знать: я не была хорошим другом, больше думала о себе и, к счастью, о моих сложностях и кризисе, который со мной случился просто по всем фронтам, ты не знала. Хотя почему-то я уверена, что ты обо всем догадывалась. А уверена потому, что пару лет назад, когда мне сообщили про то, что ты теряешь зрение и я просто взяла да и поехала к тебе, спустя год нашего не-общения (помнишь, как ты послала меня куда подальше, обвинив, если не во всех смертных грехах, то как минимум в половине?) - мы просто выпили тогда с тобой кофе, как ни в чем не бывало. И ты еще заказала омлет, который пожарили – ну кто бы сомневался! – совсем не так. И я смотрела на тебя и думала: совсем не меняется, просто вот ни капли! И ты никогда больше ни словом не вернулась к той паузе, и никогда больше не упрекала меня, когда я находилась в своей бездне отчаяния, не в силах из нее вынырнуть, чтобы сделать дежурный звонок… И я, черт побери, это очень ценю! Ценю до сих пор, хотя уже понимаю, что мне просто некуда больше звонить: «и телефон молчит, и пуст почтовый ящик…»
Вот что я поняла, Ань. Мы слишком думаем о себе, слишком зациклены на своем внутри, слишком считаем себя уникальными. Ну ок, не мы – я. Поздно ли я поняла это? Нет, не поздно. Потому что я, как и все, иду по жизни в своем темпе. Кто-то готов к серьезным потерям уже в двадцать, а кто-то и под пятьдесят растерян и не знает, что делать и как реагировать. Хороши ли все эти «слишком» или плохи? А не о том речь, не об оценках. Мы не в школе. Мы в жизни. Иногда надо думать о себе, но иногда – осознавать свою нужность другому. Банальности пишу, сама знаю, и прямо вижу, как ты кривишься… Но Ань, во-первых, я моложе, во-вторых, не все же сразу все знают, некоторым надо до всего через собственный опыт прийти. И я не столько про ментальный опыт говорю, сколько про эмоциональный. Про ту самую реальность, данную нам в ощущениях и в чувствах. Все эти ночи я думаю о том, нахожу какие-то ошибки внутри себя. Если получается, выправляю их, если не получается – пока откладываю. Прям, я себя под Лениным чищу, простигосподи... Вышло так, что ты запустила во мне эту работу над собой, прости за пафос. В некотором смысле, мне есть на кого равняться: по определенным позициям ты просто не допускала превращения своей души в авгиевы конюшни, в отличие, например, от меня. Другое дело, что по другим позициям, ты, конечно, наворотила дров будь здоров. Это к тому, что никто не идеален – и уж это ты понимала прекрасно.
Ты, конечно, мне учитель. Не уникальный и не единственный. Особенно, с той точки зрения, что нам все вокруг – учителя. Есть учителя «как надо», а есть – «как не надо». Думаю, многих твоих уроков я еще не осознала. Но, как мне видится прямо сейчас с кочки своего эмоционального опыта: люди больше нашего представления о них. Глубже, выше, шире и, главное, сложнее, чем мы их видим.
А ты была одним из самых сложных людей, с которыми меня свела судьба. И это, Ань, было круто.
Вот такой мой тебе денрожденный текст к завтрашнему дню.
Говорят, что у мертвых дней рождения не бывает. Но мало ли, что говорят. В прошлом году, помнишь? – я тебе в подарок сделала одну твою книгу. В этом году вот тебе в подарок слова. Слова и есть моя память. Все вокруг, как сговорились, только и говорят о том, что «пока мы помним, человек жив» и все такое. Меня почему-то коробит это, хоть я и понимаю посыл и смысл. Но это какая-то кривая метафора, мне кажется. Ты ж не Ленин, чтоб живее всех живых. Может, это просто пока так мое неприятие случившегося работает… Не знаю, Анна Владимировна, вовсе не знаю пока.
Пусть время пройдет, да. А там видно будет.
Теперь нам тут твой «сорок первый» остался, чтоб прорываться. А ты там будь молодцом, насколько это возможно. Я не знаю где оно, это «там», находится. Но ты-то уже знаешь. И я уверена – не пропадешь.
Tags: Колхоз, Посевы, Скаутская
Subscribe

  • Звук света

    Памяти художника Александра Самарина (текст написан весной 2009 года по заказу галереи Палитра и лично Лины Ермонтович) Солнце, оно обычно -…

  • Выгрузка содержимого (в двух частях). Продолжение следует

    Так вот про чудеса и забавности. Для начала я хотела написать (а заодно, возможно, попросить у почтеннейшей публики возможного содействия - потому…

  • Как я снова немного побыла газетчиком

    ... и ведь целых три полосы мне отдали, и никто и слова не сказал: дескать, это непозволительно много, никто такое читать не станет, сократи до 5 тыс…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments