?

Log in

No account? Create an account

Эпизод 37: крик о любви


Зелий Смехов. Мила со стрекозой

Есть важный момент, который хорошо бы иметь в виду всем дилетантам: до тех пор, пока ты это делаешь в стол, пока ты изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды, как тот писатель одной фразы из «Чумы» Камю – это можно. Но как только ты выпускаешь в публичное пространство, ты несешь ответственность. Полную, окончательную и бесповоротную.

Ответственность не в значении, получить свою порцию насмешек и оплеух, но ту высокую ответственность перед Словом, которой у меня никогда не было. Факт мне самой известный давно, но при этом старательно отодвигаемый на зады сознания. Отодвигаемый настолько, что я позволила себе такую кучу непростительных вещей, что вот я сейчас пишу, а у меня на затылке шевелятся волосы. И мне приходится запрокидывать голову назад, потом вертеть ею…
…Знаешь, у Драгунского в рассказике «Друг детства» есть гениальнейший момент. В самом финале, когда Дениска поднимает лицо к потолку и объясняет это – ЧТОБЫ СЛЕЗЫ ВКАТИЛИСЬ В МЕНЯ ОБРАТНО. Я в детстве, да и не в детстве, а вот прямо сейчас от этой фразы, сжимающей сердце, поднимаю глаза к потолку…
Ну, все лирика!
Просто, когда я хотела оправдаться перед тобой и перед всеми критиками, во мне был главный аргумент – основное прибежище и оправдание дилетантизма: я писала это ни для кого, а всего лишь из себя для тебя. Для тебя!! Это была такая моя любовь к тебе. Неловкая, угловатая до стыдности, с неправильными словами и пошловатым смыслом, очень примитивная с точки зрения стиха. Но я захлебывалась ею, отчаянием своим захлебывалась, тоской, и записывала, чтобы хоть как-то излечить себя, то самое, о чем – «Если человек получает от писанины удовольствие - это хорошо». Разве это могло сравниться – я тебя отвоюю у всех земель и у всех небес… Разве это стояло где-то хотя бы в отдалении – никто не любит вас как я люблю, никто как я любить не может…
???
Безусловно! Но я могу любить ТАК. И что же мне делать, если мне Бог не дал возможности сказать ТО и ТАК, что есть у меня внутри?! У меня просто нет аппарата и инструмента. А есть во мне один обыкновенный современный дилетант и только. И ему, дилетанту, НЕ ЗАПРЕЩЕНО писать всякие глупости и пошлости, но все же ЗАПРЕЩЕНО говорить их вслух, показывать...
Но ведь…
Ведь они – тебе…
Я запрокидываю голову. А слезы никак не вкатываются. Нет им уже места в глазах и в сердце, которое переполнено любовью…
… к тебе

Иегуда Пэн. Еврей-пекарь

«Бабушка моя когда еще говорила: в плохом настроении к тесту и не подходи даже. Ничего не получится, а только сплошной перевод продуктов.

Однажды гостила я перед шаббатом у сестры. Она с утра до обеда работала и потому попросила меня, чтоб я испекла халы. С ночи завела мне тесто – мне оставалось только выкатать и наплести хал. Тесто поднялось хорошо: было мягким, пышным, прямо дышало под рукой. Я начала выкатывать жгуты, примерно прикинув, что из всего теста у меня получится шесть хал – как раз по три на лист.
Но неожиданно промахнулась – вышло всего пять.
На всякий случай я позвонила сестре: сколько надо сделать хал? Шесть или пять?
Сестра была занята на работе, ей было не до меня и вообще – что за глупый вопрос?
Слово за слово… Меня раздражало то, что она никак не может понять и по простому ответить мне: сколько должно получиться отдельных булок. Сестра, замотанная работой, висящая на параллельном телефоне, периодически переходящая с иврита на русский, никак не понимала: в чем вообще вопрос? Вот есть тесто – просто наплети их него хал.
Короче, я на нее рявкнула хорошенько, сказал, что сделаю пять и дело с концом. И отключилась.
Рассказывать ли, что произошло дальше?
Все верно. Прекрасные воздушные красивейшие халы, вовремя посаженные в хорошо разогретую печь – так и не поднялись. Опали. Сделались каменными…
Мне пришлось бежать в магазин, чтобы успеть к шаббату купить готовых…
Я бежала и с тоской и отчаянием вспоминала слова нашей бабушки: про тесто, про то, что халы – это не просто хлеб…
К следующему шаббату, уже дома, я поставила тесто, и когда вымешивала – просила прощение, и разговаривала с ним, и каждая косичка у меня была посвящена членам нашей семьи.
Никогда не берись за тесто в плохом настроении! Никогда не позволяй себе, когда вымешиваешь его дурных мыслей – все они перейдут через твои руки в хлеб…»

Хала
Пшеничная мука – 2,5 стакана
Яйцо +2 желтка
Теплая вода – 150 мл
Сахар – 2,5 ч. ложки
Соль – 1 ч. ложка
Сухие дрожжи – 1,5 ч. ложки
Растительное масло – 3 ст. ложки

Эпизод 35: про дом Тихо


Анна Тихо. Акварельный пейзаж

Мы шли с тобою по Яффо. По улице – не по городу.
Светило солнце, и небо ложилось на плечи нам.
Совсем на излете лета мы пили, как сок, погоду
И втягивали через соломинку город напополам.
…А хочешь, свернем направо, сюда, в небольшой переулок,
Хотя здесь его, конечно, улицей назовут.
Пойдем? Это будет славной беспечнейшей из прогулок…
И мы свернули от Яффо и пошли по Рав Кук.
Два шага – и стало тихо, так тихо, как будто Яффо
Исчезла в одно мгновенье – как не было никогда.
Так тихо тут не случайно. И тихо стало подарком
Точнее, конечно, Тихо – с заглавной надо писать.
Потом свернули налево, и там оказалось дерево
И не одно, а несколько, что кронами в вышине
Сплелись, и в этом сплетении, нежном и даже бережном,
Спрятался дом, не видимый почти совершенно извне.
Старый, как стены Города, светлый и ненавязчивый,
В простенькой герани, что разрослась кругом,
Дом утопал. В нем жило прошлое и настоящее…
С улыбкой легкой охранник проговорил: шалом.
И ты рассказала про свадьбу, что в этом доме играли,
Здесь гости пили и пели, и где-то была хупа,
И весело официанты туда и сюда сновали,
И все это было ровно пятнадцать лет назад.
Так что же за дом? И где мы, куда мы с тобой попали?
Вошли мы в прохладу комнат, и дом распахнулся нам:
Картины, музей и звуки, рожденные на рояле —
Здесь жили в начале века Анна и Авраам.
Тихо. Так было тихо в доме и в целом мире
Тихо. Здесь жили Тихо – фамилия как звук
Художник и офтальмолог в этом доме служили
Недавно. В веке двадцатом. На улице Рав Кук
…Луковый суп – божествен. Есть ли вкуснее явства?
Блинчики с соломоном, что-то мы брали еще…
А я смотрела на Город, спрятавшийся в акациях.
А Город за мной подглядывал через твое плечо.
И просто вода в бутылке. И просто герань и розы.
И просто, а может, сложно мне было себя понять,
Смотреть на тебя сквозь время, глотая так тихо слезы:
Здесь все надо делать Тихо – и даже тихо рыдать.
И не суметь прощаться и понимать, что надо
Вернуться на шумную Яффо, и халы домой купить
И что-то еще, не помню, кажется, авокадо…
И уходя солонку небрежно в карман положить.
Тихо. Так тихо в доме. Тихо. Так тихо в сердце.
Если оно и бьется, то с именем Твоим…
Город. Жара и солнце. И на излете лето.
Дом Авраама Тихо. Город Иерусалим.

Шаббат шалом, и пусть нам будет тихо...
- Я живу свою жизнь бестолково
В безвоздушном пространстве тумана
Где неловкое глупое слово
Осушает твои океаны

Перечеркнуты строки. Бумага
Рвется словно бы с огненным треском
Я не сделаю больше ни шагу
Без любви. Без ее интереса

К правде жизни в которой наощупь
Пробираюсь ползком, чертыхаясь
И блуждаю в трехсосенной роще
И в двухсосенной тоже теряюсь

Что же делать? Что делать для жизни
Не для славы, успеха и денег
Расскажи мне прошу расскажи мне
Разреши постоять на коленях

...Эта пошлость во мне неизбывна
С кривоватой нелепой улыбкой
Отползаю со злым и призывным
Полустоном своим полукриком.


- Дура ты. Это и есть – талантливо.

- На вчерашней встрече, кстати, зашла речь в том числе и об этом. О том, что талантливо в принципе. Она, знаешь, что сказала? «Меня больше всего удивляют взрослые люди, которые показывают свои работы и говорят: ты же мастер, посмотри и скажи, что здесь получилось, а что нет… Ребята!! – хочется мне крикнуть им в лицо: - да вы очумели?! Вы должны сами и только сами ВИДЕТЬ, что у вас получилось, а что нет. Вы сами, своим чутьем должны осознавать: вот тут у меня вышло, а тут – получилась полная лажа. Вы как и зачем другого чужого человека спрашиваете? Вы, что ли, свое собственное чутье не вырастили? Свое внутреннее ощущение прекрасного у вас же должно быть-то, а?!! Вы сами с собой честно можете поговорить? И самому себе честно сказать: это – да, а это – нет. Кто чужой вам такое скажет?..

- Тут речь не о способности понимать и осознавать, а о профессионализме. Когда ты вырастил себя, вырастил в себе профессионала, тогда ты в самом деле можешь стать беспристрастным к своим работам.

- Все это спорные мысли… Особенно для меня. Я же всегда и во всем сомневаюсь. И почти никогда никому не верю. Что с этим делать?

- Растить в себе саму себя.

- Как?

- Ты зачем спрашиваешь? Ты же знаешь ответ!

Иерусалим. Старинная гравюра

… Да. Знаю.

Пять лет одиночества

Я была студенткой, когда в журнале «Иностранная литература» прочитала «Хронику объявленной смерти» Маркеса. Это было, пожалуй, мое первое латино-американское чтение, еще до «Ста лет одиночества», до Борхеса, Кортасара и всего того, что вошло в мой пантеон преданно любимого.
Читать дальше...Свернуть )

Закрома:


Зелий Смехов. Иерусалим

«… тебе надо писать не для каких-то личных амбициозных целей. Дело не в том, что вот будет книга или очередной рассказ. Конечный результат в виде законченного продукта – или как вы там сейчас любите говорить: проекта – тут не важен. Ну уж точно не первичен. Главное – это...

…Сама-то понимаешь – что?
Посмотри, какая у нас маленькая страна. И как мы вынуждены противостоять. Часто любыми средствами – смотрела фильм «Мюнхен»? – чтобы защитить себя. Мы привыкли быть в кольце врагов, а ореоле недоброжелательности, и потому нам так сильно нужны друзья.
Ты же наш друг. Я знаю это, вижу и, что важнее, чувствую. Ты не просто очарована страной, цветущими бугенвиллиями, нашими египетскими длиннолягими кошками, морем и пустыней, белым иерусалимским камнем, красными крышами. Ты любишь нас не в ответ. Не потому что тебя тут многие любят и многое тебя принимает. Ты – совпала, вложилась ровно по размеру, встроилась в общую здешнюю картину и – стала нашим другом. Не еврейка по крови, но еврейка по дружбе.
Нет, мы ни в коем случае не навязываем тебе. И уж тем более не навязываемся. Еврейство может быть тем еще подарком. Это для меня, например, по праву данности оно – дар. И никем и ничем другим я себя не вижу. И счастлива, что у меня нет никакого выбора в этом. А у тебя выбор есть: ты можешь не быть нашим другом.
Но так уже вышло, что ты – друг. Почему – см. выше. А друг в беде не бросит, лишнего не спросит, вот что значит настоящий верный друг. И потому, обладая даром рассказывать, показывать миру ту правду, которую ты видишь – именно ты, своими глазами, ощущая в своем сердце и своих кончиках пальцев – ты не можешь молчать. Не про долг речь, не про обязательства, а про невозможность промолчать по праву дружбы.
Расскажи миру о том, как тут у нас все устроено. Не промолчи. Не сделай из этого проекта. Но попробуй все же эти горы сдвинуть. Или мы с тобой не компания?»

Хаим Сутин. Возвращение из школы после грозы
Дело было так. И это странно, что именно так.
Я вдруг захотела написать заметки о непрочитанной книге. Вернее, только начав читать, и пролистнув первые тридцать страниц, я ощутила тот невыносимый графоманский зуб, требовавший зафиксировать именно эти недослова.
На фоне персональных расстройств бабского и гуманитарного свойства. Это два разных расстройства я имею в виду. Первое кроется в числе 75 (что при росте в 169 выглядит катастрофой). Второе – в неспособности творческого разрождения (короче, пока сплошной выкидыш, а никаких полноценных родов).
И тут – Шалев. На этом фоне. Писатель, который сносит крышу, но вот чем и как…
Что я и пытаюсь понять-осознать внутри самой себя.
Мысль первая, условно очевидная. Любишь Израиль – люби и саночки возить. В смысле все прочие производные и в том числе – прозу еврейской жизни (кстати, в такой серии у нас книги Шалева и публикуются). Что говорит против этой мысли. Шалев – далеко не первый израильский и, тем более, еврейский писатель, книги которого я читала. Ко времени знакомства с ним у уже читала и Эксодус, и Вчера-позавчера, и Башевиса Зингера, и Шолом Алейхема. Я уж не говорю про хасидские притчи Бубера. То есть – можно не удивляться и не восторгаться еврейскому и израильским. Потому что уже можно сравнить.
Мысль вторая, очевидная безусловно. Шалев просто хороший писатель. А потому ему не нужны никакие дополнительные условности и оправдания в понимании того, а с чего это он вдруг производит впечатление. Потому и производит, что писатель хороший.
И тут возникает вопрос-производное. А чем? Чем именно он хороший-то?
Сегодня в библиотеке, случайно обнаружив два его романа на книжной полке «Зарубежной литературы», вцепившись в них, притащив домой, жадно раскрыв – с такой жадностью я и наела свои 75, увы и ах – я вдруг поняла, чем.
Почему я наела столько лишних килограммов? Потому что тащу в рот все подряд. Диету Плисецкой никто не отменял. Замусорить организм очень просто.
Замусорить голову никчемным чтением, плохим кино, недостойной музыкой – легче легкого. Но осознавая мусор, не потеряв способность вычленять подлинное и настоящее, тем сильнее, мгновеннее и ошеломительнее оно врывается и словно водяным потоком вычищает-вымывает весь этот шлак, который ты с чего-то зашвыривал в себя как в топку.
И вот так, вскрыв Шалева (как вену), вспомнив Марину – у которой невосстановимо хлещет стих, припадаешь и пьешь жадно.
Но. Так бывает с любой настоящей литературой.
А у Шалева есть к этому дополнительный бонус, маленькая опция «плюс». И первая мысль для этого понимания – необходимое подспорье.
Я начинаю читать про Руту из первого романа про медведиц. Или про бабушку Тоню – из второго, который только сегодня обнаружила на библиотечной книжной полке, упала в него и вот сейчас за волосы выдрала себя из текста, чтоб написать эти несколько своих, по сути никчемных, строк… Начинаю читать и – слышу запах солнца. Горячего пыльного израильского солнца, белого жаркого неба, вижу в песке следы кибуцных сандалий, которые моя подошва чувствует почти физически…
Я помню, например, Кундеру. Его «невыносимую легкость…» не только в книге, но и с потрясающей Жюльет Бинош. Я влюбилась в него. Но я не чувствовала ни в книге, ни в фильме Прагу ТАК, как я чувствую Израиль в книгах Шалева.
И это, черт побери, что-то потустороннее.
Начинаешь читать – и видишь. Внутренним взором, простите за пафосность выражения. И вот уже даже воздух вокруг тебя пахнет иначе. И библиотечные страницы шелестят как перенаполненные цветами ветки бугенвилии. И удовлетворенно отмечая, что и тут на 17-й странице, как положено, стоит штамп. А если перевернуть страницу, то на – да-да-да!!! – следующей будет фраза про колодцы памяти, глубинный смысл которой я понимаю. Потому что видела своими глазами в Беер-Шеве тот колодец. И мне даже позволили бросить в него камушек, чтобы я оценила его глубину, которую современному человеку оценить невозможно.
Вот это и есть мой персональный Шалев. С которым дело обстоит именно так. И никак иначе.
4
Нахум Гутман. Большая рыба

Когда Грач принимал Лягушонка на работу, он поставил его в известность, что старейшим девизом газеты является бессмертное
«Утром деньги - вечером стулья!». Правда, газета была утренняя, что дела, впрочем, не меняло: события, случившиеся в течение дня должны были в обязательном порядке быть освещены в утреннем выпуске. Это условие выполнялось неукоснительно в течение уже многих лет, что являлось предметом особой гордости Грача, который был редактором уже так давно, что даже и не помнил - был ли он когда-нибудь простым журналистом.
Лягушонок журналистом тоже не был. Пока. Он еще учился, но способности к журналистике, а также особую репортерскую прыть имел, что весьма импонировало Грачу - газете как-никогда нужен был прилив свежих сил. Особенно теперь, когда зав. отделом сплетен и сенсаций Утка ушла на заслуженный отдых. Правда, недоброжелатели предупреждали Грача, что он зря берет Лягушонка, мол, это не птица высокого полета, мелко плавает и тому подобное. На что Грач резонно возражал, что да - не птица и плавает пока не глубоко, зато имеет собственный голос. А что касается острого пера, так это дело наживное. К тому же нынче перьями никто и не пишет.
У Лягушонка был свой счастливый карандаш, который он в качестве действующего талисмана брал на все задания. Про себя Лягушонок решил, что как только карандаш испишется, это будет означать, что он уже достиг определенных вершин в профессии. И вот теперь длина карандаша уже уменьшилась вполовину, и Лягушонок с удовлетворением ощущал в себе прилив недюжинных сил. Да и Грач стажером был доволен: новости поступали исправно. Мысли в них не было никакой, одно сплошное действие. Старый Грач, собаку съевший на журналистике и ее окрестностях, знал, что мысль газете только вредит. Мысль должна быть в серьезных толстых журналах, а в газете - только голая информация с неприкрытой правдой жизни. Иначе тираж упадет, читатель уйдет и останешься ты у своей печатной машинки, как у разбитого корыта - без средств к существованию, зато с видами на прозябание. Зябнуть не хотелось, потому и новости поступали только горячие: криминал, происшествия, чудовищные слухи, не нашедшие подтверждения, не менее чудовищные сплетни, которые свое подтверждение в официальных источниках все-таки удалось найти, страничка с кроссвордами и анекдотами... Одним словом, полный джентельменский набор обыкновенной стопроцентной журналистики.
Газета называлась «Лесная полоса».
Лягушонок не без гордости говорил, что печатается в «Лесополосе». Правда, подобные его чувства разделяли немногие. А многие, наоборот - не разделяли. Но лягушонка это волновало мало, и он даже подумывал всерьез о том, чтобы завести в газете свою рубрику: что-нибудь типа «Злободневное кваканье» или «Зеленое мнение». Надо было только придумать первую тему - по-забористее, по-убойнее. Но тема никак не придумывалась, а просто подарить Грачу идею новой рубрики Лягушонок не хотел. Как никак, а он еще собирался взорвать общественность, используя в качестве фитиля собственный недюжинный талант!
Как-то раз проснувшись рано утром, Лягушонок сел к столу и стал писать. Сначала он аккуратно вывел на белом листе слово «Манифест», потом немного подумал и застрочил:
«Все вы знаете: есть звери особенные, и есть - простые. Простые, в данном случае, значит не обремененные сонмом титулов, званий, наград и всего того, что входит в понятие «общественное признание». Простые звери ездят на работу в троллейбусе, покупают пельмени в пачках, с трудом представляют себе, как включается микроволновка, не брезгуют посещением «барахолки», где можно подешевле купить нужную и вполне приличную вещь. В то же время они могут быть привередливы и капризны, раздражительны и даже злы. Впрочем, равно как и дружелюбны, интеллигентны, с хорошим вкусом и манерами. Одним словом, простые звери - разные, потому что в конце концов они - это мы сами. Раз-ны-е.
Я - тоже из простых. Простой Лягушонок без претензий и запросов. Но у меня есть то, что называется профессиональной гордостью, а потому мне просто необходимо высказаться. Возможно, кому-то мой «Манифест» покажется желанием оправдаться. Может, и так. Я же со своей стороны испытываю желание совсем иного порядка - расставить точки над i...»
Зеленые буквы аккуратно заполняли белый лист. Буквы складывались в слова, слова во фразы, и далее заведенным порядком. Правда, на сей раз в тексте присутствовала крамольная мысль (крамольная сама по себе, потому что - мысль. Старик Грач так и говорил всегда: «В газете всякая мысль - крамольна. Следовательно - не нужна. Следовательно - запрещена. Следовательно - понятно?» В этом месте необходимо было кивнуть, хотя бы из уважения к редактору. Или из-за боязни - у всех ведь свои мотивы.) Но сейчас Лягушонок не думал о степени крамольности, он писал о наболевшем, о том, что никогда явно не приходило ему в голову. Зато, видимо, всегда жило в подкорке, в подсознании, и вот теперь неожиданно, непонятно как, почему и зачем выплеснулось на лист.
Лягушонок писал торопливо, карандаш еле поспевал за словами, которые прямо на глазах из смутных и неясных образов превращались в четкие и конкретные смысловые конструкции, которые уже можно было потрогать - напечатанные в газете, они обрели бы желаемую материальность.
Вскоре перед Лягушонком лежал готовый текст «Манифеста». Эпиграфом к нему стояли известные слова «Призрак бродит по...». Под призраком Лягушонок втайне подразумевал самого себя - как возмутителя спокойствия, бомбу общественного мнения и т. п. «Манифест» начинался довольно образно:
«У ягодников и грибников есть такое выражение - «по оборышам». Это значит, кто-то до тебя побывал на полянке и все грибы-ягоды уже выбрал, а тебе остались только отдельные экземпляры того, что не заметила берущая рука предыдущего сборщика. Можно, конечно, до посинения искать нетронутую полянку, а можно ходить «по оборышам» и собрать хоть что-то, тем более, что иногда, бывает, остается достаточно. Опять же сегодня принято брать ягоду зеленой, пока она вообще есть, и если ты желаешь ждать до полного созревания, то тебе оборыши и достаются. Подход варварский, но реально существующий и никуда от него не деться. То есть можно, конечно, кричать «давайте брать ягоду правильно и в срок, в конце концов на всех же хватит!». А потом слушать собственное эхо на пустой полянке.»
А дальше Лягушонок говорил в полный голос, прямо и открыто. (Текст «Манифеста» приводится с незначительными сокращениями и необходимымми комментариями).
«... Образное вступление - картинка к тому, что составляет основу журналистского труда. А именно - сбор информации. Конечно, на журналистов уже свешали всех возможных собак: от обвинений в продажности до приговоров в беспринципности. Спору нет, зачастую подобное мнение о нас недалеко от истины. Но как же бывает неприятно, когда тебя приравнивают к «журналюшкам». Это нелицеприятное словечко-клеймо я услышал от одного, весьма уважаемого ученого, который не без презрения относится к представителям нашей профессии. И подобные чувства в нем зародились не без основания: в свое время о нем написали такое, что поставило под удар и репутацию самого ученого, и будущее его проекта.
(Тут Лягушонок скромно умолчал, что он и был тем самым журналюшкой.)
В другой раз один важный чиновник, к которому я пришел на интервью, поинтересовался сколько мне лет, какое я имею образование, задал еще несколько вопросов, как потом выяснилось для того, чтобы определить мой культурный уровень. И когда я слегка поинтересовался: а для чего, собственно, этот допрос, - мне было сказано просто и ясно: в последнее время журналисты пошли такие, мягко скажем, неумные, что собеседнику приходится подстраиваться под их скудный интеллект, то есть желательно не употреблять слишком умных слов, говорить как можно проще. «Да и это-то переврут!» - не без сожаления констатировал он.
(Умных слов тогда избежать все равно не удалось, и часть из них Лягушонок действительно переврал, но к «Манифесту» это никакого дела не имело.)
Пару недель назад мне довелось присутствовать на пресс-конференции по, так называемому, Митинскому метеориту (который на самом деле оказался болидом), что совсем недавно пролетел над нашим лесом. На пресс-конференции мне довелось услышать развернутые упреки в адрес пишущей братии. Таких чудовищных искажений фактов, ученые не наблюдали уже давно. «И ведь никто из пишущих не поинтересовался у нас, что же там было на самом деле. Все как один использовали какие-то сомнительные источники информации, которые даже не удосужились проверить. В результате получилось, что на землю прилетела летающая тарелка с инопланетянами и прочая фантастическая чушь!»
(Лягушонок тогда пытался защищать и себя, и свою летающую тарелку, но ученые пригрозили подать на него в суд за сознательное искажение научной информации государственной важности, и газете пришлось печатать официальное опровержение, в котором сообщалось, что над лесом пролетала вовсе не летающая тарелка, а летающее блюдце, в котором были никакие не инопланетяне, а американские скунсы-разведчики. Ученых подобное опровержение рассмешило до истерики, ни в какой суд они, конечно, обращаться не стали - что с дураков взять?)
Недавно мне позвонила знакомая Цапля и вывалила на меня претензии к журналистике в таком виде: «Я не понимаю, почему журналистов не интересует мое мнение о готовом тексте? То есть они получили у меня необходимую информацию и все - ни ответа, ни привета. Но коль скоро я являюсь в какой-то степени соучастником статьи, то имею же я право хотя бы прочитать то, что получилось (с моих, заметьте, слов) еще до того, как это попадет на страницы газеты?» И что мне оставалось сказать кроме робкого: «Вообще-то принято утверждать тексты. Я, например, утверждаю». На что был получено резонное замечание: «Не спрашиваю про тебя. Я спрашиваю, почему утверждением пренебрегают все остальные?» Как выяснилось, у нее за последнее время трижды получали информацию три разных журналиста и ни один не показал готовый текст перед тем, как его опубликовать. И все три публикации вышли с ляпами.
(С Цаплей получилась вообще отдельная история. Цаплю Лягушонок по понятным причинам недолюбливал, но поскольку она была лицом довольно влиятельным, оставить ее совсем без внимания он не мог. Приходилось выкручиваться, буквально из кожи вон лезть, чтобы и ей угодить, и самому целым остаться. Пока это удавалось, но будущее было покрыто мраком неизвестности. Иногда Лягушонок не без грустной гордости думал, что если очередная встреча с Цаплей окончится для него неудачно, то утренние газеты выйдут с такой «шапкой» - «Погиб при исполнении» или «Еще одна жертва самой опасной профессии». Что-нибудь в таком духе.)
... Понятно, что речь идет о непрофессионализме, который не просто от неопытности, но от (извините за грубое слово) пофигизма с приступами звездной болезни. Молоденькая мышка с диктофоном считает себя журналистом (естественно, с большой буквы Ж), напускает на себя глубокомысленный вид, собирает визитки и думает, что она познала все тонкости профессии. Претенциозный молодой енот, вальяжно развалившийся на пресс-конференции, считает себя корреспондентом (естественно, с большой буквы К) и с важным видом изрекает глупости, которые сам считает за оригинальный вопрос. Да и коллеги старшего поколения бывают, порой, не лучше, ограничиваясь в текстах набором штампов тридцатилетней давности.
Ладно, как носитель второй древнейшей профессии, я тоже далеко не святой. И в собственном сборе информации мне частенько приходится ходить «по оборышам», потому что везде быть первым трудно. Но когда до меня информацию собирали и обрабатывали недобросовестно... Одним словом, возвращаясь к прежнему образу: толку с их прокисшего варенья - ни на грош. Как говорится, читатель проглотит, а то, что потом масса потребителей газетной продукции будет маяться от изжоги, это журналюшек уже не интересует.
И до чего же неприятно, когда и тебя принимают за такую журналюшку.
Короче говоря, уважаемые коллеги, давайте будем уважать не только зверей, с которыми мы общаемся и для которых работаем, но и самих себя. Хоть чуть-чуть!»
На этой пафосной ноте «Манифест» заканчивался жирным зеленым восклицательным знаком.
Теперь, закончив сей, без всякого сомнения, программный труд, Лягушонок сидел, в полной прострации уставившись на лист, заполненный мелким убористым почерком. «Так. - думал он медленно, - И что это я написал такое? Ни действия, ни сенсации, ни погонь с перестрелками, ни хотя бы какого-нибудь простенького убийства. Да... Думаю, Грач меня по головке не похвалит. Какое там!.. Вообще может выгнать, скажет - ну, и где здесь «стулья», пардон муа? А что я ему скажу...
Зазвонил телефон.
- Алло, - сказала трубка, - Бурундучок на проводе. Приезжай, есть работа.
Лягушонок ужасно обрадовался: можно было отложить неудобные «манифестальные» мысли на потом и заняться делом. А дело, как выяснилось, Бурундучок предлагал нешуточное.
- Мы тут нашли кое-какие старые архивы, - сказал он при встрече, - Я хочу, чтобы ты покопался в них, может, что интересное найдешь. У тебя глаз наметанный: сенсацию от туфты сразу отличишь. Как найдешь - сразу мне. И никакой самодеятельности! Ясно?
Лягушонок кивнул. Интересного в старых архивах было много, а вскоре нашлось и то, что весьма могло заинтересовать Бурундучка: позднечеловеческое издание Ддалля, в котором были все основные слова «матерной философии», которые Заяц представлял в качестве лично придуманных. Это была самая настоящая бомба, и Лягушонок, довольно потирая лапки, конечно, не стал с ни с кем советоваться, а быстренько обработал найденную информацию и опубликовал в качестве собственной находки. Публикация наделала много шуму, Лягушонок ходил героем. Несмотря на то, что шум был в основном для него, Лягушонка, оскорбительный. Филологи обвиняли его в полном лингвистическом дилетантстве. Историки возмущались тем, что секретная информация попала в печать и теперь растрепалась на ветру общественного мнения. К Лягушонку даже приходили из «органов» с требованием объясниться, на что Лягушонок заявил не без гордости: «Я в свободном лесу!» «Органы» сказали «ну-ну» и удалились, Лягушонок приготовился «пострадать за правду», но ничего не произошло. А больше всех, конечно, возмущался сам Бурундучок, потому что Лягушонок присвоил себе лавры первооткрывателя, при этом не только не назвав Бурундучка, но и вообще сославшись на то, что секретные архивы достались Лягушонку от бабушки и до поры до времени лежали в сундуке под кроватью. Как бы то ни было, тираж у «Лесополосы» от этого только вырос. Грач был доволен. Лягушонок - тоже. Сенсацию он опубликовал в собственной рубрике «Злободневное квакание» и вообще - жизнь была прекрасна!
Однажды на своем рабочем столе, он обнаружил листок озаглавленный как «Манифест». Лягушонок перечитал написанное и подумал: «Ну не глупость ли? Даже не верится, что это написал я». Лягушонок усмехнулся, смял лист и бросил в корзину. Потом сел за стол и написал своим заветным зеленым карандашом последний сенсационный репортаж. Последний - потому что карандаш исписался окончательно.
Это означало, что теперь Лягушонок стал мастером в своем деле.
Вдруг все потеряло смысл: публикация следующих эпизодов, выстраивание логики текста, желание довести дело до конца...
Сделав десятую часть работы, подготовив к публикации следующую десятую часть, вдруг все потеряло смысл...
Ничего не случилось. Ничто не произошло. Просто временно переквалифицируюсь в управдомы - как достойная дочь (внучка-правнучка??) турецкоподданного.
Шлю апельсины бочками.

Нахум Гутман. Апельсиновые рощи в Яффе

Собираюсь написать "Дары волхвов" (Тбилиси) и "Историю любви" (Иерусалим). Вторичность (между О Генри и Сегалом) обрушивает мои амбиции.
Всякая кампания по сдвигу гор предполагает обоснованность проекта: никто не будет сдвигать горы из спортивного интереса.
Всякая компания по сдвигу гор, как минимум, предполагается.
Лучше не делай никак, чем кое-как.
Однажды мне предложили взять псевдоним и честно написать о честном, называя вещи своими именами, не пользуясь эвфемизмами и прочими туманностями Андромеды. Но фишка в том, что мне нечего скрывать (всем и всегда есть что скрывать!!), для меня нет каких-то потусторонне запретных тем (табу есть всегда!!), и наконец, разве псевдоним спасет от ответственности перед самим собой?
Вседа любила Черубину де Габриак. Не как поэтессу.
До Черубины не дотягиваю. Так стоит ли дальше?

Эпизод 29: второе чудо

Из коллекции чудес
История случилась в Хевроне. Рано утром на своем посту Йони был ранен арабским снайпером. По счастливому стечению обстоятельств выстрел услышал другой солдат – из соседнего подразделения. Он пытался остановить кровь у потерявшего сознание Йони, потом помогал погрузить его на вертолет и сопровождал раненого в Беер-Шеву. Доставил и вернулся в часть. Тем временем родителям Йони сообщили, что их сын ранен. Они примчались в Беер-Шеву, но солдат, спасший их сына, к тому времени уже вернулся в часть. А его имя, конечно, никто не спросил.

…Дальше в истории, которая разошлась по интернету, есть ряд романтических нестыковок. Но на них таки можно не обращать внимания. Потому что в жизни бывает таааакое!! Что при ближайшем рассмотрении смахивает на абсолютную литературщину. В то время как это только правда и ничего, кроме нее.
Одним словом, родители поставили себе задачу – найти спасителя своего сына. А для этого стали использовать все возможные средства. И в том числе – старые, даже древние, способы. А именно: написали объявление на дверях магазина, владельцами которого они были. Маленький маколет в городке недалеко от Ашдода… Написали подробный рассказ о том, что произошло, и в один из дней заметили, что одна из покупательниц взволнованно перечитывает объявление.
Что было дальше. Оказалось, что сын покупательницы по имени Яир, во время недавней субботней побывки рассказал, как спас солдата из соседнего подразделения. Так они все нашлись, встретились и подружились. Но это еще не история о чуде, хотя, безусловно, то, что Яир оказался рядом с Йони и не дал ему умереть – это не просто счастливая случайность.
Чудо дальше. Хотя, если на то пошло, не дальше, а раньше.
Когда счастье встречи случилось, мать Яира спросила мать Йони: «Ты помнишь меня?»
И тогда мать Йони вспомнила…

Александр Лоцман. Ангел в местечке

А теперь – чудо. Рассказ матери Яира:
«Это было двадцать лет назад… Я тогда жила недалеко от твоего маколета и приходила к тебе за хлебом и молоком каждое утро. Времена для меня тогда были не простые. И однажды, заметив мое отчаяние, ты спросила, в чем дело… И меня прорвало, и я стала рассказывать свою боль и в том числе о том, что готовлюсь прервать беременность, потому что не смогу вырастить этого ребенка… И тогда ты повела меня в свой дом, и вы с мужем стали разговаривать со мной. Ты говорила, что понимаешь, что у меня сейчас очень тяжелые времена, но очень часто бывает так, что благополучие приходит через трудности, и лучшие времена приходят через самые большие трудности. Ты говорила о радости быть матерью, о том, что ты тоже беременна, о том, что и у тебя непростые времена, но ты с радостью ждешь своего ребенка. Ты говорила о том, что самое дорогое слово для еврейской матери – има. Ты так горячо говорила о моем будущем ребенке, что я вдруг увидела, как держу его на руках… Ты одержала победу: в тот день я решила сохранить ребенка. И спустя годы, Б-г отплатил тебе за твое добро…»
Потому что родился Яир, которому суждено было спасти Йони.
(Шаббат шалом, и пусть чудеса не оставляют нас…)

С. Брэдшоу. Хеврон

Потом мы ехали в Хеврон

Туда где небо от земли
И где дома как корабли
Среди пустынных волн
Чуть поднимаясь, не спеша
И только лишь часы спешат
На пять минут и в этом суть
Что так растет душа
Ее небесно-голубой
Цвет легкий плыл над головой
И верный доблестный конвой
Нас защищал с тобой
Хеврон – древнейший на земле
Вдруг вырастал в хамсинной мгле
И было боязно чуть-чуть
Про этот думать путь
Зеленый флаг, зеленый луч
Тот в злобе верен и могуч
Кто не боится за детей
И смерти ждет скорей
Там, средь оливковых дерев
Во мне стучало сердце-лев
Во мне рычало сердце-тигр
И думало про мир
Про то, что здесь был Авраам
Про то, что места нет стихам
Наивным и таким пустым
Рассеянным как дым
Наполненный песком и мглой
И вертолет над головой
Кружил и строго охранял
Тех, кто еще живой
Не принято здесь падать ниц
И вверх смотреть не пряча лиц
А только лбом к стене прильнуть
И шелестом страниц
Так успокоить тех и всех
Своих чертей, адамов, ев
Всех кто во мне сейчас сидят
И чувствуют меня
Я – целый мир, я – это он
Тот, кто придумывал Хеврон
Древнейший город на земле
Как кофе на столе
Стоит и стынет кипятком
Я выпью враз одним глотком
Все смыслы ночи, мглы и дня
И Ты простишь меня
Простишь мой стылый говорок
И мой постылый ветерок
Что выдувает мне мозги
Ерошит пыль у ног
Что делать мне в тех городах
Где святость с миром не в ладах
Где на акбар кричат аллах
И выстрелы в ушах
Что делать мне на том пути
Как по нему идти-ползти
Как верить думать что живу
И жизнь держать в горсти
Она песком течет в ладонь
И пять минут что на часах
Отстали – вот и вся любовь
И добрый верный страх
Как мне понять и что суметь
Сказать о том, о чем хотеть
Пускай ждала меня мечта
И голуби в кустах
Они сидели от жары
И полусонные коты
Ловили тень чужих хвостов
От призрачных котов
Мне жар пришел
Стучи, кричи
Тут все на свете палачи
Послушай: накрывай на стол
И лбом о кирпичи
Прижмись и слушай голос стен
Как оживает минарет
И белогривый муэдзин
Приветствует хамсин
А я стою, а я живу
От напряжения жую
И равнодушно говорю:
Что я всего лишь сплю
Не может быть, что я сюда
Пришла чтоб про себя сказать
Тех слов, что недоступны мне
На львином языке
Тех слов, что липнут к небесам
И не ворочают язык
Тех слов, к которым не привык
Тот, кто открыл Сезам
И все сокровища – вот-вот
И вновь – до свадьбы заживет
Хеврон пустынным кораблем
На небо уплывет
И будет там как пыль от звезд
Шептать мои слова всерьез
И головой качать слегка
И прятать в рукавах
Молитвенник в котором есть
Слова и ветер, тигр и лев
Моя безудержная спесь
Должна сойти на нет
Я удержу в себе слезу
И виноградную лозу
Я поцелую взглядом
И через море увезу
Туда, где райским садом
Наполнен мир
Мы в нем одни
И Ева что-то говорит
На арамейском языке
И все понятно мне.
Старинная гравюра. Hebron. Хеврон. 19 в. Англия. Лондон. Офорт S. Bradshaw
Но вот что мне подумалось сейчас, за параллельным чтением Бубера и Бхагават-гиты: Павич и Эко оставили по себе тексты. Большие и даже великие, которые можно читать, перечитывать, обнаруживать в них неизведанные ранее лакуны и заполнять их по своему усмотрению. Их можно изучать всю жизнь. Но дело в том, что постижение этих книг – конечно. Безусловно, они были настолько крупными авторами, что у среднего читателя вполне может не хватить жизни для осознания всей полноты их книг. Однако это не говорить о непостижимости книг, как текстов.
Чего нельзя сказать про притчи и про гиту. В индуистской философии она идет по разряду живой книги. Считается что это – абсолютная истина, принявшая фирму книги. А раз так, то она неизбежно обладает образом зеркала: соответствует уровню читателя и показывает ему лишь то, что он в состоянии воспринять.
Тот же феномен и у притч. Три года назад вместо аннотации к своему «Берегу человека» я поставила коротенькую притчу из собрания Бубера:
Незадолго до смерти ребе Зуся сказал: «В грядущем мире меня не спросят: отчего ты не был Моисеем?.. Меня спросят, отчего ты не был Зусей…»
При всей прозрачности – смысл оказался настолько глубок, что просто страшно заглянуть в него. По этому поводу у Бубера есть еще одна притча.
Однажды Зуся такими словами молился Богу:
«Господи, я люблю Тебя очень сильно, но я недостаточно страшусь Тебя! Господи, я люблю Тебя очень сильно, но я недостаточно страшусь Тебя! Позволь мне стоять пред Тобой в страхе, подобно Твоим ангелам, которые трепещут от Твоего грозного Имени».
Бог услышал его молитву, и Имя Его вошло в тайники сердца Зуси, как это свойственно одним лишь ангелам. Но после этого Зуся, словно маленькая собачонка, сразу забился под кровать и затрясся там от страха. Еле выговаривая слова, он произнес: «Господи, позволь мне снова возлюбить Тебя, как любил Тебя Зуся!»
И Бог снова услышал его.

Аркадий Лившиц. Колено Ашера


Здесь есть все ответы. Каждый из которых порождает еще больше вопросов. И так, судя по всему, до бесконца.
«…пусть эти люди, чьими сердцами завладела жадность, не видят греха в убийстве родственников или в распрях с друзьями, но почему мы, зная о том, каким тяжким преступлением является уничтожение рода, должны участвовать в этом злодействе?»
Почему мы должны участвовать в этом злодействе – и как мы можем не участвовать в нем? (Вопрос о сути злодейства – на личное усмотрение каждого).
Эко, Павич и иже с ними создали корпус текстов, на постижение которых может не хватить жизни человека.
Притчи и гита – это корпус смыслов, на постижение которых может не хватить жизни человечества.
Немножко безапелляционно. Но почему-то сегодня думается так.
Известное дело: у женщин на одно отверстие больше. То, что соединяет нас, как тело, с миром. И у нас на одно больше, чем у мужчин. К слову, эту мысль впервые я прочитала именно в Маятнике Фуко… Я все время отвлекаюсь и перескакиваю. Но лишь потому, что весь объем слов, отдельных эмоций, мыслей в виде обрывков и других мыслей в виде законченных фрагментов переполняют меня. Все это теснится во мне, перемешивается, подошедшим тестом переваливается через край кастрюли. Но знаешь, меня все же отпустило мое всегдашнее: хвататься за карандаш, чтобы записать какую-то свою спонтанную мыслишку-малютку, что зашевелилась вдруг от музыки, от слов, от ветра… Ветром надуло – а я уж сразу и рожать-тужиться… Так и было раньше, а сейчас постепенно уходит это желание.
Сейчас, важнее чем записать – саму себя понять и сохранить. Себя, а не мысль.
После долгого отступления возвращаюсь к отверстиям. Через глаза, уши, нос в нас входят образы мира, каждый своим качеством. Их совокупность и рождает в нас стерео-картинку, в которой, например, деревья – зеленые, пахнут разнотравьем и свежестью и шумят от ветра тем неподражаемым звуком, отдаленно напоминающим далекий шепот человеческого голоса. Ну, например, пусть так. Образы (речь не только о музыке, живописи, об искусствах и прекрасном, речь, понятно, идет обо всем, что входит в человека, через три типа основных отверстий! Вот не помню, являются ли у Эко глаза отдельными отверстиями. Ведь они не столь безусловны, как уши и нос) поддерживают нашу душу.
Есть тройка отверстий работающие на вход и выход. Причем два из них – вообще напрямую. Двуликий Янус (как не вспомнить о созвучии – случайно ли, кстати?). Для того, чтобы поддерживать в себе жизнь, мы должны впускать в себя не только образы (их-то как раз во вторую очередь!), но и то, что напрямую нас поддержит, как тело. Впускать, а потом еще и избавляться от ненужного, отработанного, что для тела становится ненужным шлаком, лишним грузом и даже ядом.
Все, что входит в нас через слух, зрение и обоняние – остается в нас.
Все, что входит в нас через рот – должно переработаться и частично выйти.

Марк Шагал. Давид и Вирсавия

И наконец, финальное отверстие. То, которого уже нет у мужчин. Его глубинный смысл – и с точки зрения физиологии, и в метафизическом плане – я не описываю. Тут не о чем говорить. Важность и поразительность – очевидна, и не будем на нее отвлекаться. Но не с точки зрения предназначенческой функции зачем нам дано это отверстие? Ведь вполне можно предположить какое-нибудь жесткое фэнтази, что оно, исполнив свою функцию деторождения, потом должно зарубцеваться, затянуться, перестать быть, собственно, отверстием. Что и произошло, например, с пупом. Это же было еще одно отверстие у всех нас, очень важное. По сути – единственно жизненно важное отверстие, когда все остальные вообще не работали! Выполнив свою роль, пуп просто перестал быть отверстием. Так почему же этого не происходит со всеми женщинами, после того, как они родят ребенка (я страшно утрирую, знаю сама, но не придирайся к словам, просто улови суть мысли).
Все дело в том, что это – канал. Канал, соединяющий нас с некой Силой сил. Потоком потоков. Как-то, наверное, можно назвать и сам канал, и то, с чем он нас соединяет… Не знаю. В любом случае, природа этого потока – божественна. В значении – сверх человеческого понимания и для того, чтобы мы чувствовали в себе некое присутствие.
Вот талант, например, он ведь некое присутствие в человеке. То же божественное, и то же в значении – сверх человеческое.
А этот поток, который могут принять в себя только женщины – что он, как его описать? Для чего он? В чем его задача?
Я не знаю.
Я просто знаю, что он есть. Я его чувствовала.

Зелий Смехов. Весна

Главное, что человек может дать человеку – это вдохновение. Желание жить. Способность просыпаться с восторгом от того, что впереди целый день, который можно потратить на множество великолепных вещей и дел: можно заниматься творчеством, видеть счастливым того, кто рядом, давать любовь и брать любовь, засыпать от счастья, с ощущением, что впереди вся жизнь.

… Ни одного банального слова здесь нет! Ни одного. Все – выстраданная правда. Выстраданная потому, что знаю – так есть, и потому – что сейчас так нет. Только брызги вдохновения изредка время от времени долетают. Редко-редко, слабо-слабо. Но в пустыне – и это вода.
А потом – оп. И все. Кончилось. Оазис оказался миражом. И ты сидишь – и вымучиваешь. Стоишь – и вымучиваешь. Живешь – и мучаешься ровно таким образом: невозможностью высказать, выдохнуть. Потому что исчезла первоначальная возможность вдоха. Что выдыхать, когда вдохнуть не получается? А всего-то и делов: муза покинула тебя. Музыка смолкла, оборвалась. Была, была и вдруг – все. И ты привычно хорохоришься: да я сейчас на профессионализме легко вывезу, как пить дать! Но почему-то вдруг и это не выходит, и ничего вообще не выходит. Только и остается: сидеть растерянно, стоять растерянно, жить растерянно разводя руки в потерянные стороны. Потерянные – как покаянные. Оттого и кажется вдруг: и любви больше нет, ни в тебе, ни вокруг. И как жить… И главное, зачем?
… А вот в этом месте как раз пошли банальности. Потому что вдохновение-то покинуло уже. Оттого и приходится – вы-му-чи-вать…
У Агнона обнаружилось:
«Если тоскующая душа томится, она просит то, что потеряла».
Вот об этом. О поиске и попытке вернуть Музу.

Эпизод 24: про название


Реувен Рубин. Зарождение Тель-Авива

Поезд на Наарию подошел точно по расписанию. Она подумала, что пассажиры внутри только что услышали привычное «тахана рабаа тель-авив юниверсита». Она любил собирать такие стандартные фразы. В Праге это звучало как «пршишти заставка», в Филадельфии – «некст стейшн», а в Тель-Авиве «тахана рабаа». Эту негласную коллекцию она стала собирать еще со школы, когда в Ташкентском метро услышала «узбекистон станцияси». Звучало и смешно, и как-то дОбро, ей понравилось. Так и стала в путешествиях пополнять коллекцию этих «механических голосов».

Они сели в поезд – поднялись на второй этаж, чтобы «высоко сижу, далеко гляжу». За окном медленно поплыл веселый, деловой и многоэтажный Тель-Авив. Город строился ввысь. На одном высоченном «пенале» будущего небоскреба огромный подъемный кран крепил рекламную растяжку. Несколько ивритских букв и телефон.
- Что там написано?
- Если перевести дословно, то – компания по сдвигу гор. Вероятно, эта хевра занимается какими-то землеустроительными работами: например, выравнивает ландшафты под очередное строительство. Совершают направленные взрывы. Что-нибудь в таком духе.
- Ты наверняка это знаешь?
- Конечно, нет. Я просто предполагаю, исходя из названия. Глагол леhазиз – подвинуть, сдвинуть. Аhарим – горы, это ты знаешь уже.
- А мы можем позвонить по телефону и узнать, чем они все-таки занимаются конкретно?
… Но поезд уже набрал обороты, а телефон остался на баннере. Звонить было некуда. Да и незачем.
- … а все потому что! Потому что, черт побери! Я переживаю жесточайший кризис…
- Не ори на меня. Что это за манера? Кризис-шмизис… Надо же! И что теперь? Носиться с тобой как с писаной торбой?
- Нет. Но я хочу, чтоб меня хотя бы поняли.
- Ах, поняли?.. А ты многих поняла? Ко многим прислушалась? Или, может, по привычке, думаешь только о себе?
- Да! Я! Думаю! Только! О себе! И что в этом плохого? В том, что это эгоистично? В том, что положено раньше думать о родине, а потом о себе? А не кажется ли тебе, что в этом одна из причин того, что в нашем королевстве не все ладно? Что о себе-то мы как раз думать и разучились.
- Ну, сейчас начнется: полюбите сначала сами себя, ведь если вы не умеете и не знаете, как любить себя, как вы будете любить другого. Да и вас-то кто в таком случае полюбит… Ты к этому хотела все свести, да? К этому бодряческому, белозубому популизму, который сегодня несется из каждого утюга…
- Вообще-то так сейчас не говорят.
- Как «так»?
- Про утюг. Помнишь, в нашем детстве была такая песенка:
Я был приятно удивлен,
Узнав о том, что я влюблен,
А мне твердили все вокруг:
Остерегайся женских рук…
И дальше припев: Я – электрический утюг-тюг-тюг-тюг-тюг…
- Вот поэтому – нет у тебя никакого кризиса. Так, временные недоразумения. Легкие недомогания. Показательные крестоношения можно прекратить. Виа Долороса закрыта, перерыв на обед. Хватит изображать из себя мученика. А то еще немного, и я подумаю, что тебе эта роль нравится. Очередной какой-то Казандзакис. Сколько можно, в конце концов?
- Столько, сколько нужно.
- Да? И сколько же нужно?

Аарон Априль. К Стене плача

«… Этот спор можно продолжать до бесконечности. Что обычно и случается. Слова нанизываются на слова, предложения ершатся и топорщатся иголками взаимных колкостей, фразы превращаются в тяжеленные камни для катапульт, в свинцовые пули для аркебуз, в стальные стрелы для арбалетов. Цель одна – уязвить, поразить, победить. Но победить здесь и сейчас – невозможно. Можно выиграть спор, растоптать соперник, но победа ли это? И дело не в том, что на чужом несчастье свое счастье не построишь. А в том, что и на своем несчастье чужое счастье тоже не получится. Поэтому на каждом лежит чуть больше ответственности: не только за себя, но и за других тоже. Тоска, грусть и особенно ненависть к себе – заразны. Они отравляют не только нас самих, но и воздух вокруг нас. А потому люди, попадающие в наш круг рискуют заразиться нашими «кризисными настроениями»… Так что же, черт побери, делать!?? Я все понимаю, осознаю, но делать-то что? Что конкретно??»
«В тебе говорит логика. Отключи ее. Поговори с собой. Просто поговори с собой, честно и спокойно. Без привычной презрительности и самоуничижения. Послушай, что сама себе скажешь в ответ… Нет, это не шизофрения. Это нормальная обычная практика поиска персональных ответов на персональные вопросы… Никто, кроме тебя, не может поговорить с тобой так откровенно, как только ты сама можешь. Ты же знаешь все свои тайны, все твои скелеты аккуратно посчитаны и ровными штабелями лежат в твоих шкафах. Зачем ты прячешься от себя? Пока ты не говоришь себе правды о самой себе, ты будешь отравлять воздух вокруг себя ядом своей тоски… И не спрашивай, что тебе делать конкретно. Только ты сам знаешь – что. Просто не забывай, что все может стать ресурсом, если ты честно посмотришь в свои собственные глаза, не будешь никого слушать и примешь себя такую, какая есть. Без оправданий, без объяснений, без обещаний измениться. Ты не изменишься. Тебе скоро пятьдесят. Но ты можешь научиться жить с собой в ладу. И когда это произойдет, люди зеркала перестанут показывать тебе твою отвратительность, как сейчас. А начнут показывать твою прекрасность. И может быть, о том тебе стоит написать роман».
«Как я была Христом»?
«Нет. Как ты наконец отказалась быть им. И стала счастливой. Спасай не мир, а себя. Сделай чудо не миру, а самой себе. И мир это оценит больше…»

(Шаббат шалом...)

Эпизод 22: пара vs один

Неспроста сказано «Плохо человеку быть одному». А вообще-то, если уж следовать букве, то в первоисточнике не «плохо», а «не хорошо», что становится особенно символичным, ведь создал Бог небо и землю – и увидел, что это хорошо. Остальное сотворял – и про остальное говорил то же. А потом сделал человека, и оказалось, что не хорошо быть тому одному…
Отсюда у каждого мужа должна быть жена, а у жены – муж. У брата – брат, у сестры – сестра. У друга – друг. По парте – сосед, в поезде – попутчик, на работе – коллега, на службе – сослуживец… Парня в горы тяни – рискни… Друг в беде не бросит… Ты у меня одна, словно в ночи луна (ключевое: Ты и у Меня)… Каждой твари – по паре.
Лишь два известных события человек проходит в одиночку, самостоятельно, один на один с самим собой.
Но самое главное – не это. А то, что у всех есть свои пары. Просто не все их за жизнь успевают найти. Брат по духу – ничуть не менее важен, чем брат по крови. А может статься, и…

Филипп Ратнер. Давид и Йонатан

Как найти пару? Никак. Ты просто поймешь и почувствуешь. И это вовсе не обязательно будет человек, с которым тебе будет весело, легко, спокойно, радостно и как там еще на позитиве. Или еще один известный критерий – когда вместе хорошо молчать. И так далее, и тому подобное.
Все так и все – не так. ТВОЙ человек может быть неудобный, нескладный, зеркально отражающий то, что тебе больше всего в себе не нравится. Если ты не любишь «трепачей», он может оказаться именно трепачом высшей категории. Он покажет тебе тебя самого, чтобы ты ужаснулся, усмехнулся и все-таки что-то о себе понял. Он потому к тебе и пришел. Равно как и ты к нему – потому что это никогда не игра в одни ворота, а всегда полноценный матч, да еще с серией пенальти в финале.
И это вовсе не история про любовь. Она может быть про любовь, но - совсем не обязательно. Потому что история о паре - это прежде всего о невозможности НЕ быть вместе. Или, если угодно, о невозможности быть НЕ вместе. И то и другое - верно. И пожалуй, единственно верно для жизни, какой она должн быть, чтоб мы состоялись, смогли и сбылись такими, как нас и задумали.

У японцев есть хорошая притча про тонкую красную нить. Почти такую, как можно взять в Старом городе и завязать вокруг запястья. Сувенир. Но настоящая красная нить – более важная и глубокая история…
На самом деле синопсис, конечно же, не является частью романа. Но «карточки» с синопсисами нужны прежде всего мне самой. Чтобы не запутаться в тех схемах и хитросплетениях, которые вырисовываются в процессе написания будто бы сами по себе.
Сейчас я попробую зафиксировать места, где происходят действия романа.

Вид на Иерусалим с Масличной горы. Старинная гравюра

Всякая история в бытовом смысле всегда линейна: какое-то событие было раньше, какое-то позже, что-то происходило одновременно. Это рассказывать можно с конца, с середины, с любого места, постепенно закручивая или, наоборот, раскручивая спираль повествования. Что и предлагает форма «романа на карточках». Но на самом деле все происходило по классической схеме: вначале было слово - и так далее, постепенно добравшись до искусственного интеллекта.
Исходя из позиций такой линейности, история начинается на условных «небесах», откуда на землю «приходят» души (сказка – ложь, да в ней – намек – это тот самый случай!). Дальше события параллельно разворачиваются в Сибири, на Урале и в Подмосковье (Апрелевка). Потом в какой-то момент к ним добавляется Украина (Днепропетровск и, вероятно, Киев – этот город мне нужен, но я в нем не была, потому как написать с необходимой степенью достоверности пока еще не придумала, может быть, придется заменить Киев, например, на Тбилиси... Пока не знаю, посмотрим, как пойдет и куда вывезет...) И наконец, основное действие переносится в Израиль, который и Holy land (и в плюс к ней – те самые условные «небеса»), и Ближний Восток (а к этому определению есть пара в виде Дальнего Востока, где происходит часть эпизодических событий).
Велико искушение поместить часть событий в Венецию, Флоренцию, Прагу и Париж, но пока не уверена, что стоит так разбрасываться. Только если сюжет сам неожиданно повернет и выведет меня на незапланированную дорожку. Единственное, чего я постараюсь придерживаться: обязательно кольцевать композицию – если оно случилось здесь, то оно случилось здесь почему-то. Например, я уже вижу, что Апрелевка отлично встает в пару с Парижем – и как раз в формате параллельно происходящих событий… Но, боюсь, это может излишне запутать и лишить повествование какой-никакой, но все-таки логики. Потому вопрос с Европой пока открыт и, вполне возможно, так и останется на уровне нереализованной идеи из третьего синопсиса.
Но зато в романе будет пара случайных мест, которые никуда не приведут. Потому что – все как в жизни. А с другой стороны - как в компьютерной игре: обнаружить пасхалку всегда приятно:)

Наше время

Октябрь 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Мои интернеты

Закрома

Танец с лентами

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow